Тысяча огоньков

      Арсений никогда не любил рассказывать о себе. Многие назвали бы его скрытным, таинственным, а то и вовсе молчаливым, хотя, спустя буквально несколько минут общения с ним, осознали бы, что это не так. Попов любит говорить. Он любит обсуждать фильмы, книги, различные случаи со съемочной площадки или с концертов в городах их необъятной страны. С удовольствием давал советы, поддержку, выражал понимание и подбадривал. Арсений — превосходный собеседник, если разговор не касается его самого.       И сейчас, Антон, его друг, чёрт возьми, человек, прежде, чем нежно поцеловать, попросил рассказать о нем. Об Арсении. Он хотел всё знать. Для вампира подобное желание отдавалось леденящим страхом одновременно с будоражащей его существо мыслью: "С чего такой пылкий интерес?"       Поцелуй горчит, отдает железом, а наглый язык оглаживает его, — Арсовы, — губы, возвращая в реальность. Что Шастун творит? Зачем целует его, вампира, убийцу, монстра? Неужели чувство страха ему совсем не знакомо? Знакомо, нашёптывает ему сознание. Ещё как знакомо. В чём причина такого смелого для человека поступка? Арсений не знал.       От близости жаркого, возбужденного, — у Антона встал от поцелуя с ним? Кажется, вселенная отошла покурить от такого поворота, — тела, клыки заметно удлинились, царапая чужие губы, и Попов изрядно испугался — повторение того обещает закончиться крайне плачевно.       — Антон, стой, — брюнет с шумом отстраняется, смотря в блядски зелёные сейчас глаза, — Я могу не сдержаться.       Расфокусированным взглядом Шастун ласкает его влажные губы, выглядывающие клыки, прижимаясь к опасному, сильному вампиру плотнее. Всласть и необъятная сила манили его, заставляя жаться, жаться плотнее, попробовать эту мощь на себя окунуться в неё. Неясные желания и теснота в штанах мутили сознание, заставляя желать на первый взгляд диких вещей: позволить прижать себя к стене, открыть вампиру шею, поддаться порыву и повалить Попова на кровать...       — Расскажи... — шепчет он пьяно.       — Нет, — Попов отшатываясь, врезается лопатками в стену, шикая от лёгкой боли.       — Расскажи мне, Арс, — заговорчески тянет он, по блядски растягивая в соблазнительном рыке эту проклятую "р".       Попов не вывозил. Коллега непозволительно близко, от него исходит манящие тепло и аромат самой нежной крови из всех, что он пил, он возбужден и требует, требует поведать ему все тайны, что только хранит в себе сердце Арсения. Антон его хочет. Хочет обладать им, понять его природу, чувства. Познать, насколько голубоглазый брюнет грешен, и натолкнуть его на ещё один грех — связь с человеком.       — Арсений.. пожалуйста, — шепчет он на выдохе, вжимаясь коленом в пах, начиная нетерпеливо тереться промежностью о бедро, — Поцелуй меня, — смотрит, не отрываясь, вкладывая в свой взгляд всю необъятную нежность своих чувств к вампиру, чудовищу, и Арсений поддается.       Вжимается в эти губы нежно-нежно, аккуратно сминая меж своих сначала верхнюю, затем нижнюю губу младшего, алчно впитывая такие тихие, гортанные стоны, что тонут в ничтожном расстоянии между их телами, и, не контролируя себя, кусает одну из пухлых под громкое шипение.       В воздухе улавливается аромат крови, — чёрт, всё же прокусил, — и Арсений дуреет окончательно. У Антона слишком сладкая и манящая кровь. Невозможно удержать одичавшего в незримой клетке зверя. Сытого и довольного зверя. Нереально.       Вампир дико всасывает алую жидкость из ранки, довольно скалясь и заставляя шатена буквально скулить и дёргаться, потому что больно, щиплет, но одновременно с этим как-то по-мазохистски приятно, что позволяет человеку задыхаться и биться в чужих объятьях, словно пойманная в коварные сети птица.       У Антона немеют ноги, отказываясь держать опьяненного ощущениями хозяина, и Попов, мягко придерживая его за талию, резко меняет их местами, прижимая младшего к холодной кафельной стене. Тот обвивает Арсову шею окольцованными пальцами, сжимая с неизвестно откуда взявшейся силой, когда вампир опускается к вздувшейся венке, втягивая запах. Снова.       Тело помнит, когда они стояли так же, и интуитивно начинает трястись, словно при судорогах.       — Арсений... — жалобно выдавливает тот, потому что страшно.        "Думай, затем делай", — кажется, так говорят, только жаль, что вспомнил Шастун об этом слишком поздно. Он сам спровоцировал угрожающего его жизни вампира, сам позволил, сам внутри самого себя хотел снова оказаться на грани смерти, чтобы увидеть, почувствовать монстра, ощутить мощный выброс адреналина. Мальчишка, что погнался за чувствами, но никакие чувства не стоят собственной жизни.       — Я не причиню тебе вреда... Позволь мне, — шепчет Попов самым ласковым голосом из всех и Антон просто не в силах ему отказать кивает, закрывая глаза.

Лучше я умру в твоих смертельных объятьях, чувствуя себя нужным, чем с девушкой, с которой не чувствую ничего.

      — Не бойся, — говорит вампир с чарами и без них, младший не разбирает, находясь на грани обморока. Он не боится, нет. Он просто хочет заглушить свою боль, свои чувства к Попову любыми способами.       Блядски горячий язык мягко скользит по шее и лижет, лижет, будто вовсе не несёт опасности, смерти. Клыки покусывают тонкую, чувствительную шею, готовясь вонзиться в мягкую плоть и больше никогда не отпускать. Не отпускать, пока жертва сама безвольной куклой не обвалиться на пол.       Этого требует зверь, монстр, и Арсений понимает, насколько это не правильно. Он желает человека, друга, хочет впиться в него, выпить и заставить биться в судорожных рыданиях. С Антоном так нельзя. С Антоном можно ласково и, до боли в паху, медленно тягуче. С Антоном можно только любяще.       — Арс... — загнанно шепчут губы, когда горячее дыхание опаляет шею, и клыки упираются в нежную, словно детскую, кожу.       Младший до боли сжимает чужие волосы на затылке и громко скулит, вскрикнув, когда бритвенно острые зубы впиваются в вену, а алчные губы с силой втягивают тёплую терпкую кровь, заставляя ноги отняться окончательно.       Скулеж прекращается, сменяясь судорожными вдохами и подрагивающими конечностями, потому что Антон чувствует. Чувствует, как текущая по его венам кровь стремительно льётся в сторону продырявленной шеи, направляемая в рот блаженно рычащего зверя. Шастун кожей ощущает его силу, величие, то, как ему нравится подчинять и властвовать. Как Арсению нравится его кровь, та драгоценность, что дарует человеку жизнь, и его глаза под этим несносным коктейлем чувств медленно закрываются, отправляя хозяина в тягучее забытье.

Почему ты позволяешь мне делать это с собой?

      Чувствуя, как младший постепенно обмякает в его, — Арсовых, — руках, Попов, все так же поддерживая Антона за талию, понёс ослабшее тело на свою кровать, отрываясь от его шеи только для того, чтобы сделать вдох. Так неправильно. Нельзя. Запрещено. Антон должен жить, должен осознавать всё, что Попов решил ему рассказать.       Дойдя до спальни, Арсений, отрываясь, наконец, от плоти, аккуратно садится на край кровати, с нежностью усаживая шатена на свои колени, и прижимает почти бессознательное уже не такое горячее тело к своему. Антон тяжело и редко дышит куда-то в кожу на шее, находясь на грани с обмороком от недостатка крови в организме и мило жмется ближе, потому что Попов тёплый. Такой непривычно тёплый.       Арсению стыдно. Он крепче обнимает парня, зацепляясь взглядом за зеркало. На губах рубиновые потёки, в глазах плещется завораживающий красный оттенок зверя, кожа Антона неестественно бледная и прохладная, а из пораненной шеи тонкой ниточкой течет жизнь, марая футболку, и вампир стирает её ребром ладони.       — Извини меня, — с горечью произносит он и, утыкаясь лбом в Антоново плечо, начинает мягко поглаживать пушистые русые волосы, — Я говорил, но ты не слушал, я... Блять, Шаст, мне так стыдно.        В ушах шумело, глаза отказывались открываться, тело потряхивало, мутило. Происходящее доходило до Шастуна непозволительно медленно, словно сквозь толщу мутной воды с популярного курорта. Сначала была острая боль, от которой хотелось сбежать, спрятаться, но после пришло смирение и даже некое удовольствие, а после... Лишь тьма и ледяная слабость во всем теле. Чьи-то тёплые и до боли в груди нежные руки усадили его на себя, прижав его не случившуюся тушку к себе, и эти же руки принялись сладко массировать кожу головы, даруя уют и покой, но и те надолго задерживаться не стали, сменяясь невыносимой пульсацией где-то в мозгах. Антон как-то по-щенячьи заскреб ногтями по спине брюнета, жмурясь от противных ощущений по всему телу.       — Как ты? — раздался взволнованный голос Арсения где-то над ухом.       Шастун лишь с шумом глотнул воздух и, чуть отстраняясь, заглянул в синие океаны, все ещё несущие на своих волнах разлитую кровь. Вампир уже не несёт в себе опасности, от него не хотелось сбежать или типа того. Сейчас он походил на провинившегося зверька, который всеми силами желал загладить свою вину, лишь бы Антону стало хоть на байт лучше.

Пожалуйста, пусть тебе станет лучше.

      — Не стоило идти у тебя на поводу, я знал, к чему это может привести.       — Завались, — не сказал, вымолвил Антон, беря лицо Арса в своих ледяные не слушавшиеся ладони, и, тратя свои последние силы, едва слышно вторит: — Поцелуй меня, Арс.       Попов, не в силах отказать, мягко прижимается к дрожащим губам, так и не удосужившись стереть Антонову кровь с губ.

х х х

      Будучи человеком, Арсений, как и все, пробовал кровь. Свою. Она казалась ему чем-то пресным, неприятным на вкус, неинтересным: взяли воду и положили в неё металл. В первый же час после обращения, Чехов принёс ему зачарованную хрупкую, словно стекло, девицу, что охотно подставила ему, а после и самому Игорю, шею, позволив им выпить себя, опустошить. Арсений помнил её. Длинные пшеничные волосы были собраны в небрежную косу, тоненькие губки растянуты в озорной улыбке, на болезненно бледной коже горел невинный румянец, радужка под чарами была скрыта неестественно широким зрачком, но воспитанник заметил тоненькую полоску водянистого, словно прозрачного цвета её глаз. Брюнет так же вспоминал сам вкус манящей жидкости, — с вампиризмом приходит обострение всех чувств, в том числе и вкусовых, — её густой аромат, свежесть и тепло, что она дарила новообращенному, ещё слабому телу Арсения. Тогда он думал, что такие ощущения будут присутствовать при каждом приеме пищи, но путём безразборного пожирания людей при попытках обуздать своего зверя, он убедился, что это не так. У каждого человека, каждой живой души собственный, персональный оттенок, та изюминка, что так нахваливают в человеческой еде.       Покорность и запах той девицы отпечатались где-то на затворах Арсеньева сознания, ведь она была его первой, самой значимой и самой тяжкой в душевном и эмоциональном плане — вампиру было стыдно за смерть столь прекрасной юной леди. Уже позже, блуждая в душевных муках и угрызениях совести, Попов узнал, что девушка страдала от чахотки и такая "сладкая" смерть виделась бы ей в последний миг жизни, не встреть вампир её у одного из своих поставщиков крови. Воспитанник испытал облегчение — они лишили столь прекрасное Божье дитя предсмертных мук и подарили ей лишь лёгкое, безболезненное забытье. Чехов приучил Арсения не кусать просто так, ведь каждый достоин жизни и даже они, посланники самого Сатаны, не должны нарушать этого негласного правила.       Теперь же, Попову и не нужно было никого убивать — союз "мирных" вампиров уже полвека имеет доступ к хранилищам одной из местных больниц. Но чёртов Шастун все испортил! Своим манящим ароматом, горящими глазами, жаждой почувствовать его мощь, миг смерти и долгожданное спасение. Такой сумасшедший, такой смелый. У Арсения спирает дыхание.       Он ещё долго гладил волосы и расслабленное лицо вскоре отключившегося парня. Организму требовалось время, чтобы восстановить кровоток и одновременно с этим подчинить сломавшуюся психику. Брюнет думал. Антон все-таки в какой-то мере ненормальный. Какой нормальный человек сам придет в лапы кровожадного кровопийцы, отдавая себя на растерзание без причины? Но причина, вероятно, была. Шастун латентный гонщик за адреналином? Возможно, Арсений этот вариант не исключает, но и не даёт ему стать единственным верным. Антону не хватает ощущений? Разве это не одно и то же? Антону незачем... жить? Арсений не знает. Поэтому просто гладит и рассматривает своего красивого и очень даже привлекательного коллегу. Не знай он его, возможно, затащил бы в свою кровать и, чем Дьявол не шутит, позволил бы ему трахнуть себя, но к Шастуну, он, наверное, не испытывал ничего, кроме нежности и какого-то долга оберегать и защитить. Защитить следовало от себя, но Попов об этом не думал. Уже не думал. Зачем ему, если на душе так хорошо и спокойно?

Рядом с ним хорошо.

      Парень заворочался, недовольно хмурясь и постанывая, словно вот-вот проснется. Арсений, честно говоря, испугался, ведь его зверь взял вверх, сделал то, что предначертано ему природой — впил свои лапы под человеческую кожу, в попытке разорвать плоть и уничтожить. Попов боялся за их дружбу, дальнейшие отношения и, чёрт возьми, за сохранность своей тайны. Одной из своих тайн.       Наклонившись, Арсений мягко прижался губами к скуле младшего, даря взволнованному телу Антона такой нужным им сейчас покой и уют. От этих ощущений хотелось кричать. Его друг пах так по-домашнему, так, как пахло в родном, ещё родительском доме в материнских объятьях. В сердце предательски защемило. С Шастуном всё не так. Не как с людьми.       Накатившие воспоминания отдались пульсирующей болью в висках. Как же ты жалок, Арсений.       И вампир решил рассказать. Не всё, лишь самую малость. То, что кроме него никто не знает.       —Ты моя тайна, — едва слышно шептал он на ушко спящему шатену и улёгся рядом и, приобнимая Антона, спустя доли секунды, Арсений впервые за полвека засыпает с улыбкой на налившихся цветом губах.        А за окном ярким сиянием пылал рассвет.

Белою белою ночью звезды остались дома, А в голове был туман. Я запутанный очень, научился плохому Между огней я пойман. Ты - моя тайна.*

_____________________ *БХЦ — Тайна