Куклы

      Детектив нервно рассмеялся, читая отчет о последней операции. Снова провал. Неудивительно, учитывая, против кого он играет. Это долгая партия в шахматы, и пока на краю доски стоят только белые фигуры — пешки правосудия. А все черные по-прежнему на доске, верно защищают своего короля, так расчетливо управляющего каждым ходом своих подданных.       Детектив закурил, предвкушая относительно неприятный разговор. Он всегда звонит после каждого шаха, но упорно не ставит мат — играет как кошка с мышкой, выбивая жизнь по маленькой крупинке, растягивая удовольствие от своего очередного триумфа.       Трель старого телефона. Ну вот…       Сыщик потушил недокуренную сигарету в чашке с недопитым кофе и взял трубку.       — Вечер добрый, — устало поздоровался он.       — И тебе, Стардруг. — Голос как всегда был весел, доволен собой и юн, словно звонивший был подростком. Но его обладатель просто не может быть ребенком — слишком умен, хитер и опытен. — Изучаешь отчеты о моем недавнем ходе?       — Да, наслаждаюсь, — усмехнулся сорокалетний защитник закона. — В этот раз ты превзошел любые ожидания: похищены пять миллионов долларов одновременно из нескольких инкассаторских машин прямо около зданий банков… Почему твои люди забрали не все? Там же было в сумме двадцать…       — Ну вот, говорил же я им взять пакеты, а они все: «Да ну, мы по карманам распихаем…!»       — Очень смешно. И почему так близко к банкам? Перехватить машины по дороге было бы менее проблематично…       — Моя оплошность: разбудил всех на полчаса позже — сам проспал.       Стардруг хохотнул и потер глаза.       — Тебе не нужны ни деньги, ни власть. Ты все делаешь ради шоу, чтобы утереть нос. Но кому? Мне? Полиции? Городским властям? С кем ты играешь, Туз?       — «Туз»? Как мило в билбордах меня прозвали. Похоже на отсылку к Джокеру, но я вроде не такой псих.       — У тебя с ним как раз очень много общего: тенью опускаешься на наш «Готэм-сити», смекалист, почти неуловим и издеваешься над всем правосудием.       — Бэтмена на меня не хватает, — согласился злодей. — Что там еще лестного в твоих бумажках?       — Статистика. — Стардруг зашелестел отчетами.       — Мое любимое. Внимаю каждое твое слово.       — «Ущерб: пятнадцать легковых машин, один автобус, колонны здания Центрального банка…» Ты в курсе, что это архитектурное наследие города? Чего-чего, а вандализма я от тебя не ожидал. Но в одном ты остаешься постоянным — никаких смертей, ты не тронул как мирных жителей, так и моих людей. Ты не жаждешь крови, так, может быть, прекратишь свою игру?       — Предлагаешь заявиться к тебе с признанием? — тоном профессиональной кокетки поинтересовался король игры.       — Нет, глупо тебе это предлагать, принимая во внимание то, что я ничего о тебе не знаю, даже пол.       — А по голосу разве не ясно?       — Ясно, но в этом-то и дело: ты можешь быть женщиной и вводить меня в заблуждение этими звонками.       — А могу быть и мужчиной, который всего лишь звонит другу — единственному, кто хочет понять, что же творится у меня в голове.       — Да, может быть и так, но какой тебе смысл раскрывать информацию о себе? — нахмурился детектив, щелкая кнопкой настольной лампы.       — Скука — весомый повод. К тому же не теряй из виду, что весьма забавно, когда говоришь правду, а тебе не верят, будучи уверенными, что ты всегда врешь — тогда отпадает необходимость придумывать ложь. Скажи, Стардруг, ты мне веришь? Рассуди сам: кто еще, кроме меня, ни разу тебе не соврал? Родственники? Друзья? Я тебя умоляю! «Everybody lies» — слыхал такое?       — Хочешь сказать, ты — свет во вселенской тьме?       — Ну… не так драматично, но да, отчасти суть ты уловил. Я проделываю огромный труд: показываю людям, как хорошо работают ваши органы. Ухватываешь юмор? С одной стороны, правоохранительные органы работают не очень, а с другой — все вы трахаетесь вместо работы, причем, во всех смыслах и подсмыслах, я думаю.       — Не грандиозная шутка, раз тебе приходится ее разъяснять.       — Похоже, я слишком устал, чтобы хорошо шутить. Пора в кроватку. Ты тоже не засиживайся допоздна, иди домой, к жене.       — К жене пока не стоит… Она умерла неделю назад.       На некоторое время в трубке зависла тишина.       — Я думал, ты все обо мне знаешь, каждый шаг, — добавил детектив.       — Давно не освежал знания. Соболезную. Как это случилось?       — Инсульт… прямо на кухне…       — Так почему ты здесь, говоришь со мной?       Стардруг откинулся на спинку стула.       — А чего ты хочешь от меня? Я каждый день хожу к ней на могилу, приношу цветы. Но ей я уже ничем не могу помочь, а тебе пока еще способен.       — С чего ты взял, что я вообще нуждаюсь в чьей-либо помощи?       — Не знаю. Однако вывод сам собой напрашивается, раз ты звонишь мне чуть ли не каждый день. Нет другого собеседника?       — Есть. И много. Но они… слишком молчаливы, когда это не требуется. — Весь задор из его голоса пропал — в эти минуты Стардруг слышал почти ровесника.       — Если уж ты был так добр, что пытался рассказать мне немного о себе, то ответь, сколько тебе лет? Не для дела, чисто для меня.       — Сыщик — и не воспользуешься добытой в кой-то веки информацией для любимой работы? Не смеши, — с отвращением молвил собеседник детектива.       — Я умею разграничивать личную жизнь и долг. А ты мне уже словно родственник — я говорю с тобой чаще, чем с родителями. Так все-таки, сколько тебе? Назови хотя бы десяток.       — Мне тридцать семь лет, поверишь?       — Так все-таки мы с тобой ровесники… Не ожидал, но предположение было, — поджал губы Стардруг. — Ты мне все же соврал.       — В чем?       — Не в чем, а чем, скорее, — твой голос…       — Голос настоящий, — перебил полицейского его антипод. — Во что не веришь: в возраст или голос?       — Почему я должен тебе не верить, когда ты мне ни разу пока не солгал? — удивился детектив.       — Эти два факта противоречат друг другу, так что принимая один, не можешь не отвергнуть второй.       — Не обязательно. На свет родилась пятиухая кошка, но у всех млекопитающих всего по два уха.       — Да, — согласился голос, — здесь уже больше вариантов для отрицания: или такой кошки нет, или у млекопитающих непостоянное количество ушей, или кошка — не млекопитающее — что кому ближе.       — Или ложь только про количество ушей — скажем, их четыре, а не пять. Все верят в то, во что хотят верить.       — И видят только то, что имеет смысл видеть. Знаешь, Стардруг, я очень устал. Спокойной ночи. Еще поговорим как-нибудь.       — А как же. Я уже давно живу от одного твоего звонка до другого. Спокойной ночи. Прежде, чем бросить трубку, назовешь имя, которым я могу тебя звать?       — Ждешь настоящего?       — Я не знаю, что можно или нужно от тебя ждать.       — Значит, я все еще не потерял свою индивидуальность. Разрешаю звать меня Кларком. Но пусть это имя будет только для тебя, по рукам?       — По рукам. Буду ждать следующего звонка, Кларк.       — Приятно, когда разговора с тобой ждут. До связи.       Трубка разбилась об пол: слетела панель, выпал аккумулятор, по полу разлетелись кнопки. С широкой кровати встал — все-то — мальчишка. Длинные темные волосы, неаккуратно собранные заколкой-крабом, волнами разной длины гладили щеки и шею. Одежда тоже была не из обычных: черные брюки и футболка никаких вопросов не вызывали, но красный с черными полосками, как отметины у тигра, пиджак, слегка недостающий до колен, сильно выделялся из общей картины.       Подросток открыл дверь длинного, занимающего всю стенку, шкафа и взял оттуда на руки куклу ростом с невысокую девушку. Чайные кудрявые волосы, завязанные в два пышных хвоста, прикрывали белое с голубыми оборками платье и заканчивались там, где начиналась куполообразная юбка. Нежно уложив куклу, юноша лег рядом, заглянул в стеклянные цвета морской волны глаза. Он легко надавил пальцем за ее ухом, и искусственные веки опустились — теперь игрушка еще больше походила на человека.       — Спокойной ночи, Саша, — пожелал мальчик, обнимая ее как любимую девушку.       Она не ответила — она уже спала.