Багиры

Ами и сама прекрасно чувствовала, что молчание, мягко говоря, затянулось и стало неуютным, но поделать с собой ничего не могла. Она до сих пор была не в состоянии поверить, что эта доля досталась ей, именно ей, а не кому-то другому, однако девушка не могла себе позволить попытаться скинуть со своих плеч неожиданно образовавшуюся проблему на чью бы то ни было голову. Не сейчас, когда и Рей, и Минако экстренно определяют новенькую девушку, которой, похоже, потребуется даже не приют, а травматологическое отделение больницы. В «Багирах» царила такая суета, что Айно, конечно, из отчаяния, переправила мнущегося и явно не соображающего, что происходит, сотрудника «Сириуса» к Ами, готовой забиться в первый попавшийся угол от своей миссии. Наверное, она не вытворила нечто подобное только потому, что и Зойсайт Като (так представился мужчина) выглядел и смущенным, и ошарашенным, и практически напуганным. А еще он напоминал Ами игрушку, этакую тряпичную куклу в пестром балахоне: сиренево-зеленый растянутый свитер, подчеркивающий худобу, белые узкие джинсы, ярко-красный рюкзак, закинутый на плечо, словно нарисованные фломастером веснушки и растрепанные рыжие проволочные кудри, больше, если честно, напоминающее стянутое книзу резинкой воронье гнездо. Пожалуй, едва ли не самый безобидный и инфантильный мужской образ, какой только можно придумать. Наверное, думать про людей так было не очень-то вежливо, а уж тем более раскрывать свое впечатление даже выражением лица, поэтому Мицуно старалась изо всех сил не показывать, насколько экстравагантно выглядел для нее пришедший, и с усилием отводила от вертящего головой мужчины взгляд. — Пройдемте наверх, мистер… мистер… — Мицуно, взяв себя в руки, решила начать с менее оживленного верхнего этажа и указала посетителю на лестницу. — Зойсайт. Просто Зойсайт. Можно — Зой, — представился сотрудник «Сириуса», расцветая улыбкой, пусть все еще неуверенной, но уже сияющей. На какое-то мгновение Ами показалось, что мужчина хочет дотронуться до ее руки и уже мысленно сжалась (это ж надо — молниеносно!), однако Като, словно осекшись, отдернул пальцы и помял высокую, отделанную белой кожей папку. — Тамура Ами. То есть… — осеклась девушка, ощущая волну практически неконтролируемого ужаса от сказанного, но тут же постаралась сказать как можно ровнее: — Ами. Да, Ами. — Очень приятно, мисс Ами, — во взгляде Зойсайта появилась некая не слишком тщательно прикрытая настороженность, хотя улыбка и не пропала. «Тогда уж миссис», — чуть с горечью не исправила Мицуно, закусывая от досады на себя губу. — Пройдемте. Собственное поведение казалось Ами до такой степени глупым, что она не нашла ничего лучше, кроме как молча подниматься наверх, спиной ощущая идущего следом Като. Она чувствовала, что он смотрит на нее, изучает и, наверное, размышляет о ее нелепых реакциях (возмутительно бестактных и невежественных!), и это понимание было ни много ни мало омерзительно для Мицуно. В кого она превратилась? Совсем одичала. До такой степени, что не в состоянии достойно познакомиться с человеком, надо сказать, вполне дружелюбным человеком, человеком, который не совершил никакого зла. По крайней мере, Като создавал впечатление существа максимально безобидного, и все-таки Ами в дрожь бросает от одной только мысли, что он у нее за спиной. Мицуно почти чувствовала его тонкие пальцы у себя на шее… — На этом этаже располагаются офисные помещения и несколько комнат отдыха, — едва ли не хриплым голосом сказала Мицуно, указывая на расходящийся влево и вправо светлые пустынные коридоры. — Насколько мне известно, — Зойсайт взглядом указал на папку в его руках, — мисс Айно не собиралась менять здесь ничего, кроме комнат отдыха. — Я все покажу. Наверное, со стороны она создает впечатление этакого робота, бездушной деревяшки, глупого болванчика. Два слова связать не может, еле повышает голос, сама не своя от присутствия рядом чужого человека. Затюканный червь, жалкое пресмыкающееся! Мицуно была способна найти себе десятки и даже сотни обличающих определений, подходящих ей с поразительной, отвратительной точностью. Она уже успела забыть, когда могла спокойно смотреть собеседнику в глаза, не боясь твердо высказываться, и Зойсайт Като чутко чувствовал ее отчужденность и бессилие. Наверное, это пугало его едва ли не больше, чем ее. — Вот, — Ами было легче говорить односложно, давая понять, что она не настроена на беседы и тем самым исключая утомительные вопросы. Кресла-мешки, аквариум с пестрыми рыбками, несколько уровней освещения разной яркости, искусственный водопад, мягкие подушки… Все бы хорошо, если бы не местами облупившиеся стены. Зойсайт сделал несколько пометок в своем блокноте и как-то робко кивнул Ами. — Теперь нам в противоположную сторону. Они направились по пустующему коридору в другой конец. — Вы так тихо ходите, — нервно поделился Зойсайт, видимо, стараясь ослабить гнетущую атмосферу. — Привычка, — сухо бросила Ами. Едва ли не самая страшная привычка, которой пришлось обзавестись новоявленной Ами Тамура, пришедшей в дом своего супруга. Именно ему она обязана своей сломанной жизнью в стенах «Багир». Несколько лет назад Ами считалась и считала себя удачливой невестой: ее жених работал инженером-технологом на одном очень солидном предприятии, был выходцем из крайне приличной семьи и вообще человеком «без сюрпризов». Ами, в отличии от сверстниц, никогда не была полна романтических бредней о вторых половинках и родственных душах; в свои двадцать один она твердо знала, чего хочет от брака и жизни в принципе: стабильности, надежности и благополучия. Ну и заботы, наверное. Причем Мицуно была уверена, что забота, прежде всего, необходима ей как некий акт отдачи, от своего же мужа Ами было достаточно и просто уважения. Томо Тамура производил впечатление мужчины близкого ей по духу: спокойный, рациональный, интеллигентный, готовый стать образцовым семьянином. Ами нравилось, с каким достоинством он с ней держался, с какой безукоризненной вежливостью общался с ее родными. А еще они были, что говорится, равны социально, а потому Мицуно решила, что лучше партии ей и не стоит искать. Это сейчас Ами понимала, что ее поспешные поверхностные выводы были полной липой и она зря решила выскочить замуж, даже не потрудившись толком узнать будущего супруга, но было уже поздно. Хотя… быть может, Томо удавалось бы вводить ее в заблуждение и спустя годы знакомства. Ведь и сейчас люди даже не представляют, что скрывается за аккуратным офисным костюмом и непроницаемым выражением идеально вежливого лица. Ами казалось, что ее муж лишен всяких пороков, хотя и какими-то выдающимися достоинствами, если честно, не блистал. Теперь, спустя время, Мицуно могла охарактеризовать его как человека-невидимку: уравновешенного, незапоминающегося, не выдающегося никакими талантами; он не оживлял компанию, с его уходом окружающим не становилось скучно. К его поведению и манерам вряд ли можно было бы придраться, но и положительных эмоций его присутствие не дарило. Ами казалось, что и сама она такая — не слишком-то стремящаяся к общению, даже застенчивая, и рядом с Тамура она будет всегда ощущать себя комфортно. Она думала, что в ней он, прежде всего, увидел партнера и соратника. Думала… А он увидел идеальную жертву. Увидел игрушку, которой можно давить на все болевые точки и не ждать сдачи, ведь игрушки не умеют бить в ответ, они сносят любые издевательства. Теряются глаза-пуговицы, рвется цветастый плюш, вываливается комьями синтепон, но игрушка по-прежнему улыбается ниточным ртом, покорная своему хозяину. Однако Ами этого еще не знала, не знала… Не чувствовала, вверяя свою жизнь в лапы тихого монстра, настоящее лицо которого можно увидеть только один на один. Она без страха покинула отчий дом, поселилась в аккуратненьком сером домике на самой окраине Токио; после шумного центра, где остались жить родители Ами, вот-вот готовящиеся уехать на постоянное жительство в Европу, новое окружение казалось Мицуно даже романтичным. Ей пришлось по душе и не слишком тесное соседство, и наличие небольшого, но сплошного забора, и идеальный порядок в светлом доме Тамура. Обстановка казалась Ами несколько суховатой и дежурной, но девушка предположила, что вполне способна исправить ситуацию своими заботливыми женскими руками. Первый месяц она, можно сказать, была счастлива. До той поры, пока Томо не потребовал, чтобы она оставила университет. И вроде бы сказал он все небрежно, спокойно, мол, дому нужна хозяйка, а ты то на конференции, то на парах, а ведь уже замужняя женщина, пора бы браться за свои главные обязанности, а получилось так, что Ами точно поняла: муж не шутит. Благодаря своим способностям, Мицуно (точнее, Тамура) уже имела одно высшее образование, и Томо, видимо, считал, что большего ей и не надо, и стал осведомляться каждый день (непременно за ужином, перед тем, как отправиться в спальню), не исполнила ли Ами его просьбу. Он называл это просьбой, — как иронично! И когда Ами как можно мягче отвечала, что хотела бы учиться и дальше, становился закрытым и недовольным. Не грубым, нет, но Ами явственно читала в его взгляде: «Ты виновата. Ты плохая жена». Мицуно смогла продержаться только месяц под немым гнетом мужа, а потом забрала свои документы из университета. Это казалось ей непонятной, совершенно абсурдной ситуацией, ведь теперь она была практически целый день взаперти, пока Томо работал. И, что самое интересное, Ами занималась домом ровно столько, сколько и раньше, а Тамура по вечерам (традиционно — за ужином) нахваливал порядок и куда более тщательно и вкусно приготовленную еду. А еще исчез этот томящий, заставляющий испытывать чувство стыда взгляд. Ами и сама чуть не поверила, что поступила правильно, оставив учебу. Родителям наплела угодливо подсунутую мужем легенду о долге жены. Так прошло еще два месяца, пока однажды Ами не повстречала в магазине бывшую однокурсницу, которая стала взахлеб рассказывать о какой-то потрясающей стажировке, и на Мицуно нахлынуло острое желание все вернуть. В ее голове уже давно не было ничего, кроме забот о глажке рубашек, меню и французских дамских романов, которые, к слову, Ами хотя бы читала на языке оригинала; и девушке страстно захотелось назад, в кипучую студенческую жизнь, на бесконечные занятия и научные посиделки. Пообщавшись со знакомой, Мицуно почему-то поверила, что муж может одобрить ее решение о восстановлении, ведь, в конце концов, он желает ей счастья, а она пообещает как и прежде заботиться о нем и о доме. Ами Мицуно воспрянула духом. В тот вечер ужин был как никогда хорош. Ами была нарядно одета и весела, Томо смотрел на нее внимательно, словно стараясь отгадать загадку, которая, безусловно, была. Наконец, когда вино было допито, а еда съедена, Мицуно решилась на разговор. Ей так хотелось, чтобы Томо поддержал ее, проникся ее интересами и, наконец, понял, что не только ему хочется развиваться и строить карьеру. Ну как он мог этого не понять? Они же так похожи! Но по мере своего горячего рассказа о стажировках, перспективах и жажде познания, Ами стала интуитивно, а потом и явно понимать, что Тамура отнюдь не тронут ее идеей. Спокойное лицо мужчины, гладкое и твердое, как камень, словно застыло маской, движения стали какими-то угрожающе-ленивыми. Когда он резко отъехал на стуле и плавно поднялся, Мицуно уже была ни жива ни мертва от иррационального страха. — Мне кажется, мы уже все решили, — несвойственно зло сказал он, уничтожающе глядя на свою жену, съежившуюся на своем месте, — ты пришла в этот дом, чтобы быть здесь хозяйкой. И ты будешь. Больше ничего не сказав, лишив свою жену даже элементарной вежливости, он ушел в спальню, на прощанье яростно хлопнув дверями. Ами не знала, почему, но ее душили слезы. Непонятно как, но Тамура словно завладел над ней какой-то высшей властью: с одной стороны, он внушил ей ужас, с другой, чувство стыда и собственной ничтожности. Почти целый месяц он позволял себе не разговаривать с ней за ужином, давая ясно понять, насколько она дурная жена, и даже не утруждал себя быть нежным. Лишь убедившись в покорности Ами, в ее полной раздавленности, он стал постепенно оттаивать и делать подачки из коротких, слабых поощрений. Томо словно говорил: «Будь умницей, слушай меня во всем, и все будет хорошо. Только так», и Ами поняла, что это ее действительность. Родители Ами, вполне заверенные дочкой о ее семейном благополучии, улетели жить в Европу. Мицуно не нашла в себе сил откровенно сказать им, насколько несчастно она себя чувствует в прелестном сером домике на окраине Токио. Ее жизнь отныне была полностью подчинена порядкам и привычкам мужа, который, завладев одной крепостью и поняв, насколько Ами может быть податлива, взялся и за другие. Из гардероба Мицуно ушли все брюки, платья и юбки выше колена, туфли на каблуке (все это Томо считал безвкусицей и вульгарщиной, хотя Ами всегда была скромна в своих предпочтениях). О том, чтобы сделать макияж, не шло и речи. Визиты подружек, ровно как и любые встречи с ними за пределами дома, Тамура считал тлетворными. Мицуно, сама не зная, как, оказалась в изоляции, и ее единственным собеседником остался пропадающий на работе муж и, пожалуй, продавщица из ближайшего магазина. Потом выяснилось, что Ами слишком шумно ходит, это давит Томо на нервы. И вообще, говорить можно и потише, а иногда и вообще лучше промолчать. Что, не любишь брюссельскую капусту? Она полезна, так что ешь. И подписка на научные журналы тебе, Ами, не нужна, ты же всю жизнь будешь протирать пыль, готовить и ублажать мужа. Зачем тебе читать всякие глупости? Лучше поваренную книгу возьми. Однажды Ами поняла, что рыдает уже часа три и никак не может остановиться. Она смотрит в зеркало и не видит себя. В нем забитая незнакомка, бледная, лохматая, в какой-то свалявшейся куцей кофточке, которая ей совершенно не идет, но зато соответствует всем моральным нормам и взглядам Томо. Когда пришел муж, Ами впервые позволила себе не подать ему ужин. Вместо этого Мицуно набросилась на него с обвинениями, больше похожими на истерику. Тамура смотрел на рыдания и заламывания рук с холодным спокойствием, словно перед ним капризничал неразумный ребенок, требующий взрослой снисходительности к его выходкам. И лишь когда слезы Ами окончательно иссякли, а слова кончились, Томо поднялся со своего места с идеальной плавностью и что есть силы наотмашь ударил жену по щеке. Ами всхлипнула и замолчала, широко раскрыв глаза и прикрыв ладонью болезненно пульсирующее лицо. — Чтобы я больше такого не видел и не слышал, поняла? — его тон прозвучал до того угрожающе, что Мицуно не нашла в себе сил даже шевельнуться, не то что ответить. — Шум. Ненавижу шум. Из-за тебя у меня теперь болит голова, — он неизменно ушел в спальню, хлопнув дверью и оставив Ами в унизительном оцепенении, оглушенную болью и открытием: она вышла замуж за чудовище, ее жизнь загублена. Он ее уничтожит. — Мисс Ами, с вами все в порядке? Ами вздрогнула от легкого прикосновения к своему плечу и резко отступила назад, выдохнув. Зойсайт Като, кажется, был напуган еще сильнее. Мицуно поняла, что, наверное, стоит в одной позе со стеклянным взглядом уже достаточно давно, раз ее подопечный так неестественно побледнел и, кажется, готов кинуться к ней, дабы предотвратить падение или какой-нибудь припадок. — Да… Да, конечно. Простите меня, — покачала головой Ами, умирая от стыда. — Вы все тут осмотрели? — Да, — Зойсайт, кажется, понятия не имел, стоит ли ему стоять рядом с девушкой и дальше и на всякий случай решился: — Быть может, обопретесь на мой локоть? Вы очень бледны, — хотя и сам, если честно, выглядел не лучше. — Нет, не стоит, я в порядке, — Ами для пущей убедительности отступила еще на шаг назад; странно, но ее волной накрыла страшная усталость. — Давайте спустимся этажом ниже. — Протестую. Здесь прекрасные кресла, давайте слегка отдохнем, — взял себя в руки Като и указал на несколько ярко-алых кресел-мешков, вновь делая бессознательный жест в сторону Ами, но пресекая его. — Садитесь. Никуда от нас второй этаж не убежит. Ами уже почти, к своему удивлению, согласилась, как в комнату вошла запыхавшаяся Айно: — Вы здесь? Простите, мистер Като, срочные непредвиденные дела. Спасибо, Ами, — хозяйка клуба с искренней признательностью кивнула подруге, и та, неловко попрощавшись с Зойсайтом, поспешила удалиться, почти жалея, что теперь ей опереться не на кого.