поймать ритм сердца

      Маринетт больше не мучит температура, но шмыгает она всё же частенько. Без больного жара даже думать становится легче. И теперь она думает, что в сбитом ритме её сердца виновата весенняя лихорадка.       — Именно! — констатирует Маринетт наигранной ухмылкой, просматривая свежий номер журнала с Агрестом на обложке.       Тикки смеётся ей вровень. Тикки понимает — у девочки сердце рвётся напополам. И половинками зовутся далеко не «Адриан» и «Лука». На чашах весов:       — Мои чувства не так сильны? Мне страшно. Я не знаю. Я не уверена больше ни в чём…       и       — Может быть… оно того стоит? Может, мы с Адрианом… не такие уж и соулмейты?       Маринетт скучает. По Адриану и по чувству уверенности в нём, а точнее — в её привязанности к нему. Она не может забыть всё то светлое и тёплое, что он ей подарил. Не может отринуть того, что совсем не потерял в своей доброте и очаровательности. Её не оставляет хорошее отношение к нему, но оно уже не то, что раньше. Адриан такой же. Маринетт уже другая.       Аля болтает с ней по сотовому часами, пока подруга шмыгает в трубку и смеётся, обнимая плюшевого кота. Аля не говорит об Адриане и Луке, хотя Маринетт уверена — ей хочется.       — Кот, вот у тебя было когда-нибудь чувство, что ты перестал быть таким, каким привык?       Зато с напарником она может поговорить о них, как ни странно, почти открыто. Маринетт и Кот Нуар друзья по разбитым сердцам. Стоят у неё на балконе, смотрят в небо похожими тоскливыми глазами и разговаривают.       — Оу. Каждый день, солнце, — смеётся Кот, оттопыривая указательный и средний пальцы в перевёрнутый знак «piece» у маски и подмигивает. Маринетт издаёт звук, похожий на смешок и вздох одновременно.       — Я не о том. Когда ты не герой. Когда вот такой, как я, гражданский, обычный человек, который занимается домашней рутиной и общается с друзьями. И в один момент всё меняется. Не так, когда ты узнал, что теперь герой или когда перевоплощаешься в этот безвкусный латексный костюм…       — Эй!       — Он именно такой, pretty kitty boy, — лукаво щурясь, смеётся Маринетт. Но плечом опирается на его плечо, смотрит в воды Сены с высоты балкона, в отражение огней и луны на чёрной глади. И Кот хмыкает добродушно так, прощаяя ей издёвку, приобнимает за плечи когтистой рукой.       — Я уже даже не знаю, где настоящий я. Может, вот он — настоящий, в этой маске. А, может, просто слишком свободный без настоящего имени. Слишком вычурный, потому что никто это имя не разгадает. Не уверен. Но для меня не так давно все дни стали совсем другими. Иногда это сбивает с толку, но чаще я рад. Я очень рад, что в моей жизни настала новая эпоха и закончилась моя little dark age, — последнее он пропевает. Тише, почти шёпотом добавляя: — Я бы не знал этой песни, не перевернись моя жизнь с ног на голову. И по правде, роль героя в этом перевороте не то чтобы была решающей.       — М? — ненавязчиво тянет Мари. И Кот понимает вопрос.       — Мне её друг дал послушать. Первый «бро».       В этом по-простому пацанском обращении она слышит столько трепетных и нежных чувств, сколько с его эпотажным образом просто не вяжется. Но Маринетт закусывает щёку с тёплой улыбкой.       — Я за тебя рада. Надеюсь, уже моя little dark age тоже закончится и я смогу сказать об этом так же, как ты.       С благодарностью без самоненависти.       — Удачи, — Кот целует на ночь в висок вместо «спокойной ночи» и растворяется во тьме, как зимний пар.       — И тебе, — она машет ладонью уже в пустоту.       На часах тикают новые сутки; стремительно, уже по часам тает больничный со справкой на полке. Маринетт не спит, не может (даже после утомительной болтовни с Котом и кружки тёплого молока). В мыслях вертится компас. В мыслях — песня из сна в школьном лазарете и мягкие прохладные руки. На щеках рдеет румянец, ведь ей хочется верить в то, что те прикосновения были реальными.

***

      Лука не учится в их коллеже. Лука, как призрак оперы, чарующий, но она о нём мало знает. Спрашивать у Джулеки кажется чистосердечным признанием, поэтому Маринетт и не спрашивает. Её внутреннее беспокойство сочится наружу большей неуклюжестью и неожиданным игнорированием насмешек Буржуа.       Она их просто… прослушала.       — Ты глухая, Дюпен-Чэн? — выделяет Хлоя, недовольно складывая руки на груди.       — Нет, просто ты сегодня тихая, Буржуа.       Маринетт отзывается без запала. Хлоя кричит что-то вроде: «Так достаточно громко?!» и всё равно звучит, как сквозь туман. Маринетт дакает и уходит, оставляя соперницу обиженно дуть губы.       — Это не я тихая, это ты стухшая, — отзывается Хлоя. Ей непривычно без перепалки. Их ссоры — особый способ коммуникации. Без ежедневных склок уже совсем не то.       Аля кладёт руку на плечо подруги, как-то так посмотрев на Буржуа почти сочувствующе. С пониманием.       — Земля вызывает лучшую девочку! — Она щёлкает пальцами перед носом Маринетт и заглядывает в растерянные глаза. — Поговорим?       Та жмёт плечами:       — Не уверена, смогу ли. Я пока не разобралась в себе.       Аля вздыхает, задирая голову к небу, когда они покидают коллеж и опускает к экрану телефона, когда идут к парку. Маринетт приспичило порисовать пейзажи с местной живностью — голубями, белками, бродяжками.       Спустя два часа Аля заглядывает в её альбом, резко хмурится и промаргивается, попрявляя очки — на листе ни кошечек, ни фонтанов. На листе монохромный авангард. Немного пугающий — Маринетт штрихует небрежно, ведёт ломанные линии, оставляет нечто без стандартной подписи и переворачивает страницу.       — Это было… что?       — У нас так принято. Музыканты пишут песни о своих чувствах, а художники иллюстрируют их. У меня не вышло. Совсем не похоже получилось. — Маринетт закрывает альбом, прячет лицо в ладонях и передёргивает плечами.       — Ох, не плачь, милая…       — Я не плачу. У меня тихая истерика. Не волнуйся.       Аля треплет её по макушке, выдыхая, и обнимает за талию, укладывая подбородок ей на плечо.       — Если бы я знала, как дадутся тебе эти перемены, я бы перемотала время вспять и не наседала бы так с этим Лукой. Хей, — тянет мягко, — парниши не вся твоя жизнь. Не изводи себя так. Кого бы ты в итоге не выбрала, я поддержу тебя и всегда помогу.       — Спасибо.       У Маринетт продолжается стадия торга.       — Я слышал, ты неважно себя чувствуешь?       Появившийся в день её дежурства на кассе Лука очень милый и оглядывается на дверь, чтобы их разговор не помешал потенциальным покупателям и продажам семейной пекарни. Маринетт поправляет фартук и резинки хвостиков, быстро чеснув нос пальцем, почти его царапает, и поднимает взгляд секунда в секунду с тем, как Куффен возвращает внимание к ней.       — Не то чтобы неважно… Просто период такой. Ну, понимаешь, в моём возрасте…       — У девочек мысли об одном? — Лука закусывает губу на её румянец. — Об убийствах?       Маринетт краснеет гуще, но смеётся.       — Именно. Не знаю, где прятать трупы! Это волнует до несварения.       — Я могу помочь, — он опирается локтём о прилавок — глаза в глаза — и заговорщическим тоном проговаривает: — Знаю где прятать трупы, — загинает один палец, — и как бороться с несварением, — и второй.       Лука не знает только, что спрятать надо трупы её сгнивших бабочек в животе, а несварение — от их разложения и активно бьющихся в клетке желудка молоденьких крылышек. Маринетт, если честно, готова пойти с ним за руку на кладбище. С ним не будет страшно, ведь Лука очень надёжный, даже если иногда шутит с подковыркой. Кот закалил её каламбурами, ей больше не страшны юмористические извращения.       А ещё Кот сказал:       — Я устал.       Ведь Леди его не любит. Не так, как он, по крайней мере. Он сказал:       — И ты устала. Мы устали. Давай… разрешим себе быть счастливыми?       Даже если это значит сломать в себе остатки мании, которую они звали влюблённостью. Она была яркой, горячей, но болючей уж слишком. Будь им лет, этак, двадцать, возможно, они бы поняли, как с ней сожительствовать. А сейчас рано. Слишком рано, чтобы понять, как гореть и не выгореть.       Маринетт разрешает себе принять приглашение Луки на «не свидание» и позволяет ему подразнить себя. Ведь он знает, что, вероятно, нравится ей. Ведь она пока не уверена, что точно нравится ему.