мальчик с жемчужной кожей

                                  

***

                                         По серому и холодному замку разносится заразительный смех; Чонгук лишь кидает случайный взгляд на объект шума, а после отворачивается, устремляя глаза в пол. Отец, что сидит рядом, расставляет широко руки и ловит маленькое дитя. Малыш продолжает заразительно смеяться, что-то впопыхах рассказывает, а Чонгук продолжает топить усталый и ревностный взгляд, косясь куда-то в сторону слуг. Совсем недавно — даже удивительно, как быстро отец оправился после смерти своего мужа  — старый правитель завёл себе нового омегу; вот уже и братишка подрастает, а у Чонгука нет сил смириться с этим. Он показательно приподнимается с насиженного места, не обращает ни на кого внимания и покидает тронную комнату.       В саду перед дворцом приятней; ветер ласкает тёмные прядки, и молодому принцу приходится пальцами убирать их с лица и из стороны в сторону теребить головой. Сознание путается, когда он присаживается прямо на зелёную траву во дворе. Задирает голову кверху и наблюдает; вокруг всё искрится, солнце находится прямо над головой, мимо пролетают птицы, а Чонгук щурит глаза от яркости солнечных лучей, желая спрятаться скорее. Минуты сменяются часами, и Чонгук даже не осознаёт, как быстро подходит день к концу; он продолжает сидеть на траве, разглядывает горизонт и думает лишь о том, когда произойдёт что-то более интересное, чем его некогда сейчас никчёмная жизнь. Она тянется медленно, отец не обращает на него внимания, тратя его на подрастающего альфу, а Чонгуку обидно, не так сильно, правда, но в глубине души что-то скребёт и тянет больно, когда видит отцовскую улыбку, обращённую не ему, а рядом ещё малознакомый ему омега, который пытается всеми силами заменить ему родного папу. Чонгуку семнадцать, хочется приключений, хочется любви взаимной и предназначенного под боком, но жизнь лишь усугубляется с каждым днём, и кажется, что дальше будет хуже.       Иногда также Чонгуку кажется, что он видит собственную жизнь наперёд.       День тонет в первых лучах луны, когда над горизонтом солнечный диск полностью исчезает; небо темнеет, украшаясь первыми звёздами, а Чонгуку совершенно не хочется возвращаться обратно.       В замке снова неприятная для альфы суматоха, вечный шум, ничего нового. Серые стены, все эти многочисленные колонны и картины в комнатах давят на сознание, напоминают об умершем не так давно папе. Хочется спрятаться от несправедливости, хочется высказать отцу все свои претензии, чтобы после, как трус, сбежать из замка и заставить переволноваться не только родных, но и прислугу.       Тишина в родных стенах пугает; первое, когда Чонгук оказывается в тронном зале, он оглядывается по сторонам, прислушивается к каждому постороннему шороху, шуму, но ничего, кроме как шагов прислуги, не слышит. Хмыкает себе под нос, когда поднимается к себе в комнату. Присаживается на кровать сразу, когда оказывается внутри, думает долго, вспоминает. Отец не рассказывал ему об истинности, обо всех этих штучках о предназначенных, как и папа, который хотел открыть сыну глаза, когда тому исполнится восемнадцать. Его время пришло раньше, чем молодой альфа успел повзрослеть. А сейчас принц остаётся в неведении; разглядывает запястья свои, пытается углубиться в размышления — быть может, истинный свяжется с ним мысленно? Это неизвестно, как и то, как скоро этот самый предназначенный омега посетит чонгукову обитель.       После Чонгук от прислуги узнает, когда выходит из своей комнаты, чтобы проветриться по замку, что маленького альфу уже уложили спать, а сами родители пошли прогуляться, поэтому в замке так тихо.       — Так намного лучше, — принц лишь хмыкает, взглядом прислугу оглядывает, задерживаясь на пухлых губах омеги, а уже затем делает шаги вперёд.       Прислуга тут же оказывается прижатой к стене каменной, а сам Чонгук пристально омегу разглядывает, для себя подмечая, что тот слишком симпатичен для обычного паренька. Неизведанность, интерес окутывают принца, он прикрывает глаза и тычется сомкнутыми губами в чужие, намереваясь как следует попробовать поцеловать их. Получается не очень, но Чонгуку вроде нравится; ощущение вседозволенности, особенно когда омежка отвечает покорно, ведь Чонгук — его господин, будущий владыка и правитель государства. Поцелуй скованный, рваный, неумелый, Чонгук лишь сильнее придавливает парня к стене, дышит тяжело, а затем отстраняется, довольствуясь тем, с какой скоростью от него сбегает прислуга. Он улыбается ядовито, заворачивает к себе в комнату и прикрывает за собой дверь. В душе творится непонятный ураган, а Чонгук чувствует, как будто его всего пронзает неизведанная ранее боль; он осторожно оглядывает себя — боится, что мог действительно обо что-то пораниться, но на деле находит на левом запястье аккуратно прорисованную звезду.       Та совсем одинока, на левой стороне расположена, Чонгук прожигает её злобным взглядом, пальцами правой руки висок массирует и думает о том, что же это означает.       — Могло ли это служить символом предназначенного? — вопрос глуп, размышления заходят в тупик.       Чонгук устало валится на кровать и безнадёжно выдыхает воздух, утыкаясь лицом в мягкую ткань подушки.       — Остаётся проверить, либо пойти дальше, — шепчет себе под нос и пальцами касается места метки.       Странно, непривычно и ново; но Чонгуку сейчас необходимо узнать: при каких условиях и обстоятельствах появится новая, вторая звезда на его запястье.                                   

***