Одна ревность, трое разрушенных судеб

Тройной стук по металлической двери оповестил о приходе долгожданного гостя. Бэкхён, скинув с себя заляпанный фартук, быстрыми шагами направился к входной двери, мимолётом заглядывая в гостиную на наличие Чанёля. Тот сидел на диване и смотрел очередной турецкий сериал, видать ему очень скучно. Бэкхён остановился около двери, считая до десяти, чтобы успокоить дыхание, при этом быстро поправляя сбившуюся чёлку. Повернув трижды влево ключом, он открыл дверь и застыл, как на той лекции. Чонсу стоял с коробкой клубничного торта на правой руке, с бежевым пальто на левой, на плечах покоился конец наушников, что змеёй обхватывал его тело, заканчиваясь на правом кармане брюк. Одет в строгую белую рубашку и классические, чёрные брюки, что вызывали воспоминания о студенческих днях. — Добрый вечер, Бэкхён-аджосси, — Чонсу низко поклонился, умудряясь держать всё на руках. — Как ваши дела? Надеюсь, я не слишком поздно. — Вечер добрый. Нет, Чонсу, ты как раз вовремя. Проходи, не стой у порога, — Бэкхён чуть отодвинулся, пропуская сына его друзей. Чонсу протянул торт и повесил пальто на крючок, попутно складывая наушники. — Где Чанёль-аджосси? Надо с ним поздороваться. — Он в гостиной, иди прямо по коридору и первая дверь справа, — Бэкхён указал на дверь, после чего ушёл на кухню. — Чанёль, Чонсу пришёл! Послышался громкий звук падения, после которых уши Бэкхёна словили не самые цензурные слова. — Родители были правы, вы очень неуклюжий человек, Чанёль-аджосси, — Чонсу не смог сдержать ухмылку, и дабы скрыть её, он низко поклонился, — добрый вечер. — Ты пришел! — Чанёль засиял при виде Чонсу, всё-таки сын Кёнсу и Чонина намного ближе соседских отпрысков. Через минут двадцать все трое сидели на кухне за столом, где стояли любимые блюда Кёнсу. Можно было приготовить и Чониновские любимые блюда, но Бэкхён не знал, что он любил. Помнится, он ел всё, что готовил ему Кёнсу. При виде всех этих блюд, глаза Чонсу загорелись озорным блеском, а живот заурчал в предвкушении вкусной еды. Поблагодарив Бэкхёна за еду и помолившись, Чонсу с аппетитом начал есть. И Чанёль, и Бэкхён наблюдали за парнем, который не смущался их прямых взглядов. Каждый из них отмечал его схожесть с бывшими друзьями. Манера речи явно принадлежала Кёнсу, да и голос тоже. Оба были уверены, что он поступил на вокальное отделение. Но характер явно был Чонина, тот же взгляд, наглая ухмылка. Бэкхён и Чанёль ждали, когда сын их друзей утолит свой голод. Оба хотят задать некоторые вопросы о Кёнсу и Чонине. Им интересно, как жили родители Чонсу после того, как ушли из университета. — Я знаю, что вы ждёте, пока я закончу есть, но можете задавать вопросы. Буду стараться отвечать честно, не превышая запретов папы, — Чонсу вонзил вилку в курицу и стал её есть, смачно чавкая. — Запрет? Кёнсу что, запретил тебе говорить о них? — Бэкхён подавился лимонный чаем, услышав слова Чанёля. — Ну, как бы да, и нет в то же время, — Чонсу ответил уклончиво. — Вы знаете, Бэкхён-аджосси, что папа всегда делился своими секретами с вами, и он не переставал так делать — до поры до времени. Папа писал вам письмо каждый месяц, он делился моментами из нашей жизни, но самое странное, он ответов не получал от вас... — Постой, Чонсу! Я никогда не получал письма от Кёнсу. Ни вчера, ни год назад, ни 19 лет назад, — Бэкхён пытается вспомнить, не выбрасывал ли он письма, но безуспешно. — Вы меня перебили. Самое странное, ответов папа не получал от вас, а от вашего супруга, верно, Чанёль-аджосси? — Чонсу вмиг стал серьёзным, вся детская игривость ушла, оставив сурового взрослого, каким был Чонин. Пак сидел, не поднимая взгляда от кружки с молочным шоколадом. Он всем нутром чувствовал пронизывающий взгляд Бэкхёна, и хотел убежать отсюда. Минут пять никто не осмеливался говорить, пока Чанёль не сказал: — Это ответ Кёнсу? — Нет, последние два письма, что вы получили, были написаны отцом. Вы помните, что там он писал? Отец простил вас за тот поцелуй, и он оказался более щедрым, предупредив вас, но вы не отступили от своего. Я не одобряю действия отца, но и отрицать ваше безумие я не могу. — Значит, это Чонин угрожал мне? — Можете считать, как хотите, ваше право. У моих родителей в Америке не было друзей. Вы понимаете? Они уехали в чужую страну, забрав все документы, от них отвернулись их родители, ведь они еле смирились с их любовью, а тут они взяли и свалили. Без объяснений. Америка встретила их полностью чужой культурой и тяжестью взрослой жизни, когда оба были на пике своих студенческих жизней. Они не пропали потому, что их талант невозможно было отрицать, языковой барьер перестал быть помехой для них. С каждой секундой злость Чонсу начала расти в геометрической прогрессии. Срочно надо было перевести тему, что и сделал Бэкхён. — Чонсу, — осторожно начал Бэкхён,— они скучали по нам? — А вы, Бэкхён-аджосси? — голос Чонсу стал чуточку мягче. — Не знаю, в праве ли я это рассказывать, но и отец, и папа иногда плакали, когда тоска по родной земле становилась невыносимой. Они сидели в объятьях друг друга и вместе вспоминали старые времена. Особенно тяжело было папе, он чувствительнее, чем отец. — Я и сейчас очень по ним скучаю. Я помню, что не мог уснуть без колыбельной Кёнсу, его голос успокаивал меня. Я знал про него очень много, но, как оказалось, лишь чуть-чуть, а ведь я был его лучшим другом. Звучит как оправдание, но я действительно скучал. Глаза Бэкхёна стали влажными, от чего тот стал чаще моргать. Неловко извинившись, Бэкхён встал со своего места и побежал в ванную, чудом избежав столкновения с косяком двери. — Чанёль-аджосси, расскажите, как Бэкхён-аджосси простил вас? — спросил Чонсу таким будничным тоном, что Чанёлю подумалось, этот малец каждый день у кого-то спрашивает о таких вещах. — Он простил меня? — Да, не пытайтесь отрицать. Папа рассказал, как он сильно любит вас, и ваш поступок, наверное, слишком больно было узнать. — Ты прав. — Чанёлю пришлось собрать всю мужественность, чтобы начать рассказ. — Наверное, я один из самых тупых людей, который не видит дальше своего носа. После исчезновения твоих родителей мы пытались всячески с ними связаться, искали через знакомых и родителей. Через день мы узнали, что они больше не учатся в нашем университете. Они забрали свои документы. Об этом узнал Бэкхён, когда преподаватель не стал спрашивать о присутствии Кёнсу на лекции. Тогда же ему сообщили, что они больше не обучаются у нас. Первым Бэкхён сказал об этом мне. Тогда он пришёл в мою квартиру с красными глазами, полными слёз. Мне потребовалось час, чтобы успокоить его, и ещё час, чтобы дождаться, что он расскажет мне. Так продолжались наши дни. Мы оба искали, но тщетно, будто каждый из них работает шпионом, который нигде и никогда не оставляет своего следа. Незаметно пролетел месяц, в начале мая мы узнали ещё одну вещь. Кёнсу и Чонин с мая 2010 года не являются гражданами Южной Кореи. Наверное, только тогда я видел, как Бэкхён напился. Он забросил учёбу, перестал за собой следить, не показывался в общежитии несколько дней подряд. Я нашёл его спустя две недели, после того, как узнал новость о твоих родителях, точнее, Бэкхён сам пришёл ко мне. Не знаю, наверное, в тот день мы сидели очень долго в объятьях друг друга. Бэк нуждался в поддержке друга, который ушёл из страны, или любимого человека, которого у него не было, несмотря на его красоту. Что-что, красоту Бэкхёна сложно не заметить. Если Кёнсу нравился всем своей милостью, то Бэкхён однозначно мог похвастаться своей изящностью. Тот день стал первым, когда я решился стать для Бэкхёна больше, чем другом. Я не хотел повтора ошибки, как было с Кёнсу, и на следующий день я сразу ему об этом сказал. Было неожиданно, что он так быстро согласился, но он также добавил, что я должен ухаживать за ним, как все его поклонники, чтобы завоевать его сердце. Вызов был принят. — И что же вы сделали, что влюбили в себя человека, который вас уже любил? — спросил Чонсу, притягивая к себе клубничный торт. За разговором его желудок успел опустеть. — По сути — ничего, — Чанёль слабо улыбнулся, отмечая, что аппетит у Чонсу, как у Чонина. — Первое, что между нами изменилось — появилась природная робость и смущение. Прежде нормальные движения стали чересчур интимными и вызывали смущения у обоих. Бэкхён покрывался красным цветом, я нервно чесал себя за голову. Каждую субботу или воскресенье я старался вытаскивать его на свидания с различным планом. То сходить на прогулку в лес, куда Бэкхён съездил уже 5-6 раз, то на концерт SM TOWN, в котором он побывал тоже, или на банальный парк аттракционов. Тут мне повезло: Бэкхён дал себе обещание, что в парке аттракционов он будет только с тем, у кого будет потенциальный шанс. Я был рад. Бэкхён открылся для меня с другой стороны. Он показал, что в нём существует удивительный, живой мир, где есть место и для меня, что я могу быть вместе с ним, где я буду живым. Я начал замечать каким разным он умел быть; серьёзным, когда дело касалось самого Бэкхёна и его друзей; заботливым, когда сезонный грипп настигал меня; милым, когда он злился или что-то у него не получалось. И всё это мне нравилось, и нравится, и будет нравиться. Бэкхён оживил меня, преобразил меня до неузнаваемости и стал поводом моей улыбки и счастья до такой степени, что я не мог дождаться с ним встречи или его звонка, я радовался самой глупой смс с коротким содержанием. Однажды, на следующем курсе Бэкхён исчез. Никто не знал его местонахождения, он пропал. Мне тогда впервые стало страшно и одиноко. Когда исчезли Кёнсу и Чонин, я чувствовал лишь вину и стыд, но когда это случилось с Бэкхёном, я себе места не находил. Я боялся, что потеряю то, что еле нашёл, ценой, которую невозможно восполнить. Первым я обзвонил его одногруппников и родителей, те ответили, что не знают, где он находится. Телефон Бэкхёна был вне зоны обслуживания, и я лишь гадал, где в Южной Корее есть места, куда не достигает связь, ответы в интернете меня не утешали. Вариант с полицией отпадал, да и что я им скажу? Хей, мой парень пропал двенадцать часов назад, и у меня теперь страх одиночества? Его не было три дня, и все эти три дня я не спал, ждал, когда Бэкхён появится у порога своей квартиры. То, что он вернётся к моему дому первым делом, стало для меня шоком, но в то же время в груди щемило от нежности, что Бэкхён нашёлся, а своим домом считает мою квартиру. На всех парах я нёсся к нему, попутно сбивая прохожих, вне зависимости от возраста. У некоторых просил прощения, от некоторых в спину или голову что-то прилетало. Бэкхён сидел рядом с металлической дверью и мирно посапывал в ожидании меня. Громкие шаги разбудили его, побудили поднять глаза и посмотреть на человека, кто бежит так, словно за ним гоняется стадо мексиканских быков. Увидев меня, он слабо улыбнулся и поднялся, разминая затёкшие ноги. Сидеть на корточках час было необдуманным решением. Остановился рядом с ним, глядя глаза в глаза, пытаемся прочесть в них что-то, чего мы оба так долго ждали. Я сдался первым. Впился в его губы требовательным и грубым поцелуем, притягивая его за талию. Руки Бэкхёна автоматически легли на мою голову и автоматически начали сжимать гладкую шевелюру, придерживая за шею. Меня трясло как первоклассника, которому впервые показали, что такое настоящий, желанный поцелуй с любимым человеком. Его губы были на вкус как спелые вишни, мне хотелось их съесть и насладиться этим прекрасным вкусом. Остановился я только тогда, когда в груди начало жечь от нехватки кислорода. Бэкхён осторожно прикоснулся к моему лицу, стирая солёные капли, которые текли ручьём. «Как же долго я ждал, Чанёль? Сколько времени потребовалось, чтобы я смог растопить твоё сердце? — эти слова звучали с такой горечью, что я был готов провалиться сквозь землю, наказывая себя за глупость и нежелание признавать очевидное. Я, наверное, так и поступил бы, если бы он не продолжил свою речь, вгоняя меня в ступор. — Надеюсь, ты теперь поймёшь, как я чувствовал себя, когда видел, как ты смотришь на Кёнсу. Только дурак мог не заметить, что ты был влюблён в Кёнсу, в том числе и сам Кёнсу знал. Я не знаю, как ты попросишь у них прощения за свой эгоизм, но пожалуйста, сделай это, верни мне моих друзей. До тех пор, пока я не увижу их, я не прощу тебя. Ты причинил мне боль. Прощай, Чанёль». Моё сердце впервые забилось в другом ритме от этих слов. Словно болезнь, оно сокращалось неестественно и быстро, гоняя заражённую кровь по всем артериям. Меня парализовало на месте, очнулся я только тогда, как услышал, что входная дверь в подъезд захлопнулась. Я догнал его у тротуара, где Бэкхён ловил такси, вскидывая руку в знакомом жесте. Оказавшись рядом, я почти закричал: «Что это всё значит, Бэкхён? Ты всё это время обманывал меня? Все твои слова были ложью?» Моё заявление было громким. В его чувствах я не сомневался, но вся обида, тревога, стыд и гнев должны выйти наружу. Жаль, что таким образом. Бэкхён смотрел на меня, словно я был пятилетним ребёнком, у которого во рту оказались противные лекарства, а не сладкие конфеты. Он лишь покачал головой в знак моей глупости. «Чанёль! Подумай, кто кого обманывал? Я никогда не лгал тебе. Всё, что я говорил и делал по отношению к тебе, исходило из моего сердца. Теперь же посмотри правде в глаза. После исчезновения Кая и Кёнсу ты лишился друга и любимого, на тот момент, человека. Ты стал одиноким. Да, мы были близки, но все наши общения проходили в обществе Кёнсу, без него мы даже не говорили. Тебе нужна была поддержка или опора, и ты увидел её во мне. Не отрицай, ты с самого начала знал, что я неровно дышу к тебе, что ты первый, кого я поцеловал. Ты, Чанёль, всё знал и воспользовался этим. Ты с самого начала своего ухаживания дарил мне лживые признания. Говорил, что я тебе нравлюсь, сам в это время сравнивал меня с Кёнсу. Я дал тебе возможность жить дальше, стать любимым, несмотря на твою ложь, я смог это тебе простить. Но я не могу простить, что из-за тебя я лишился своего лучшего друга и его любимого человека. Пак! Зачем ты это сделал? Почему ты вставил палку туда, куда не надо было. У них всё было идеально, они прошли через многое, чтобы достичь такого. Да, чёрт побери! Они изменили систему университета, а ты всё испортил! Пак, эгоист, Чанёль, одумайся и проси прощения у них. Найди и ползи у них перед ногами. Мне всё равно. Пока у меня был Кёнсу, я справлялся и без тебя, так прошу, будь добр, верни мне моего друга!» На минуту возникло молчание. Я переваривал его слова, Бэкхён скучающим видом следил за моими эмоциями. Единственное, что я мог спросить: «почему?». «Почему? Да, Чанёль, почему? Почему я позволял тебе говорить сладкую ложь? Почему каждый раз я улыбался и радовался твоим словам, хотя знал, что всё это было ложью. Приторно-сладкой ложью. Ответ прост, Чанёль, в эту ложь поверил ты, а не я. Ты настолько запутался в эмоциях и чувствах, что с лёгкостью поверил во всю чушь, которую говорил мне». — Как оказалось, приторно-сладкая ложь всё ещё витает в наших отношениях, — Бэкхён стоял возле двери, скрещивая руки на груди. — Любимый... — Бэкхён-аджосси... Чанёль и Чонсу встали со своих мест, чтобы исправить свои оплошности. Чонсу корил себя, ведь папа говорил ему, что говорить следует с умом, чтобы не причинить боль им, а не в пору эмоций, но что поделать, когда отец Ким Чонин. — Присядьте, вы оба. Всё нормально. Я догадывался о письмах, так что в поступке Чанёля я не вижу ничего нового. Я всегда удивлялся лишь одному, почему ты никак не смог дать мне шанс узнать про них хоть что-то? — Ответ прост, Бэкхён. Я сам поверил в свою сладкую ложь когда-то, и верю до сих пор. Изменилось лишь одно: мы оба утонули в этой лжи.