гав!

Когда Ынсон выбегает за город, луна выкатывается над горизонтом, как круглая плошка с маслом, а воздух пахнет тут лесом и свежестью. Ынсон бежит у лесополосы вдоль трассы и редко забегает на асфальт — тот, кажется, плавится под лапами, а проезжающие мимо машины сигналят, стараясь отпугнуть с дороги огромного серебристо-белого пса. Ынсон фыркает и поддает скорости, оставляя город с его бетоном и проводами позади. Он же не какой-нибудь Саган, чтобы попадаться под машину. Деревья мимо него сливаются в сплошную полосу, земля не чувствуется под лапами — Ынсон будто летит в воздухе, и, наверное, это то, что гонит его в полнолуние прочь из города: всепоглощающее, пьянящее чувство свободы. Он сворачивает в лес и несется по скрытым тропам, не обращая внимания на ветки, что хлещут по бокам и морде. Потревоженная мелочь разбегается в сторону, а на одном из деревьев протяжно ухает филин. Ынсон выбегает на холм, и, взрыхлив когтями землю, протяжно воет на луну — единственную спутницу красивого крупного волка с белой шерстью с черными кончиками. С другой стороны трассы раздается ответный вой. Единственная ли? Ынсон подбирается, и шерсть на загривке становится дыбом. Вот стоило только вспомнить... Он пускается бегом по лесу, надеясь запутать следы или хотя бы оторваться, но где там: он слышит шум и треск веток за собой спустя пару минут. Саган всегда так: поджарый ловкий волк — а несется, все сшибая на своем ходу, как стадо слонов. Ынсон на бегу негромко рычит. Отстань. Саган наподдает и тычет носом в бок. От лапой по морде его спасает только то, что Ынсон вошел во вкус бега и останавливаться, чтобы надавать Сагану, ему просто лениво. Всегда успеет. Он сворачивает с тропки и несется вдоль трассы, изредка перебегая из стороны в сторону. Саган — за ним. Почти попадает под колеса какого-то джипа, из которого высовывается восхищенное пьяное лицо. — Смотри, смотри, волчары! Черный какой, ух! Ынсон забегает обратно в лес и наблюдает из-за деревьев: ну да, этот придурок опять играет с людьми. Скачет вокруг машины и лает на выхлопную трубу. Дебил. Ынсон царапает лапой ствол какого-то толстого дерева — и пускается дальше. Саган догоняет его почти над самым обрывом. То есть Ынсон знает, что это обрыв: линия горизонта заваливается, под лапами — крутой спуск, и Ынсон мчит по нему, стараясь приклеиться, потому что развлечения опасные — можно скатиться на раз-два и неплохо отбить бока. Он добегает до самого низа, минуя выступающие корни и пни — как раз вовремя, чтобы посмотреть, как Саган скатывается с обрыва кувырком. Поделом ему, думает Ынсон и уже думает бежать дальше, но Саган приземляется бесформенной кучей черной шерсти и еле шевелит хвостом, а голубые глаза прикрыты. Ынсон неуверенно переступает лапами. Нет, Саган, конечно, калечился раз, но тогда он попал под фуру — Ынсон его на себе еле дотащил до города. А тут обрыв, резкий, но... Он подходит к Сагану и тычется носом, мол, ты как. Саган приоткрывает глаза и тихонько скулит. Ынсон переступает вокруг него и легко тащит зубами за загривок — давай, вставай, я вижу, что у тебя ничего не поломано. Саган тянется за ним как-то странно и все норовит лизнуть. Ынсон неуверенно присаживается на задние. Если Саган опять себе что-то сломал, придется туго: они отбежали очень далеко, Ынсон до утра на себе не дотащит. Саган смотрит на него виновато, моргает — и кидается, придавливая к песку. Прридуррок, рычит Ынсон, отбиваясь. Сагану хорошо прилетает по морде пару раз, и Ынсону даже не жалко — придурок и есть. Он пускается прочь, выдрав кончик собственного хвоста из зубов — до восхода осталось совсем ничего. Назад вдоль трассы они бегут плечом к плечу. Ынсон вырывается вперед у самой границы — Саган снова побежал за какой-то тачкой, из которой пахло сырым шашлыком, а Ынсон пустился прямо к лужайке, где в заброшенной норе спрятал свои вещи. Ну да, конечно: рядом с входом валяются джинсы Сагана и разбросаны кеды. — Идиот, — говорит Ынсон, когда черный волк прибегает на полянку. — Сколько раз я говорил тебе прятать одежду. Саган садится и слушает, склонив голову и слегка прижав уши. Ынсону не до Сагана: у него в последнее время после возвращения в человеческое тело все кости ломит, и это не очень хороший для него знак. А тут еще Саган пялится. — Может, ты отвернешься? — раздраженно спрашивает Ынсон, доставая из норы сложенную стопку одежды. Саган ложится на землю и прижимает уши. И хвостом виляет. Отвернется он, как же. Ынсон закатывает глаза — может, ему самому глупо стесняться друга, с которым только что рядом волком бегал. Он одевается и долго шнурует кеды — руки дрожат, да и ноги держат нетвердо, так что Ынсон плюхается на траву. Саган тут же прикомочивается рядом: на меня опирайся, смотри, какой я, я сильный, я мягкий. Ынсону в руки тычутся влажным носом, и Ынсон сдается: гладит псину по загривку и чешет за ухом. — Кто тут хороший мальчик? — Саган подрывается на прямые лапы и виляет хвостом как вентилятором. — Нет, не ты, Саган. — Рычание и покусывание за руку. Ынсон морщится. — Больно, пусти. Саган держит ладонь в зубах еще немного — и пускает. На ладони остаются красные вмятины от зубов — Саган виновато зализывает их и лезет под руку, прижав уши плотно к черепу. Ну не дурак ли. — Возвращайся давай. Нам домой топать далеко. Саган коротко лает и убегает в кусты. Ынсону становится смешно: Саган все время норовит посмотреть, как он обращается, а сам вон — прячется. Не то чтобы Ынсон рвался желанием посмотреть — чего он там не знает. Он растягивается на полянке и смотрит на светлеющий горизонт, пока Саган, кряхтя и морщась, одевается и пытается найти второй носок. У него пара хороших синяков светится на ребрах и спине, и Ынсон чувствует себя виновато. Не стоило вести Сагана к обрыву. С другой стороны — пусть тот не увязывается за ним каждое полнолуние: одежду не прячет, а вдруг их вычислит кто? — Где футболку потерял? — Ынсон смотрит, как Саган обхватывает себя руками: времени к пяти утра, воздух холодный. — Не успел, — Саган чешет нос. — Не успел снять, — опускается на колено и поднимает из травы клочок желтого и яркого. — Со спанчбобом, жалко. — Наловчишься еще, — говорит Ынсон. — У меня такое почти год было, пока научился контролировать. Саган смотрит с надеждой. Он — молодой волк, еще глупый и неопытный совсем, только четвертое полнолуние. Но и учится, правда, туго — Ынсон по миллиону раз ему повторяет, а Сагану в одно ухо влетело, во второе вылетело. — И что мне делать? — Я тебе говорил. Брать запасное. И складывать аккуратно или хотя бы прятать где. Саган хлопает себя по голым плечам и звонко чихает: в лесу и правда очень холодно. Ынсон тяжело вздыхает: он свой долг отчитать и отругать выполнил, можно и пожалеть. Он стаскивает собственную толстовку через голову и швыряет Сагану в лицо. — Только блох не напускай. — Я не блохастый! — возмущенно вопит Саган, ныряя в толстовку и, естественно, запутываясь в ней. — Не блохастый, не блохастый, не блохастый, — виснет у Ынсона на спине и валит на траву, забывая, что они уже люди, а не волки. И Ынсону это не на руку: волком он легко может надавать Сагану по морде, а вот в человеческом теле проигрывает явно — Саган победно седлает его и прижимает руки к траве. — Хен, скажи, что я не блохастый. — Псина блохастая, — улыбается Ынсон. И показывает язык. Саган визжит громче, чем волком воет — и кусает Ынсона за плечо. Вцепляется зубами хорошо — они у него в обеих формах острые, и Ынсон выворачивается со смехом пополам со стоном. — Ты чучело, а не оборотень, — серьезно говорит он, глядя Сагану в глаза. Обычные человеческие глаза, карие, со светлыми крапинками. У Сагана вот сильно меняются из карих в голубые, а у Ынсона только желтеют слегка. Саган слушает его внимательно — и целует. Вылизывает рот и придерживает за руки, потому что Ынсон-хен в любой момент может отвесить подзатыльник. Подзатыльник ему вроде не грозит — зато прилетает пинка, и Саган скатывается в траву. Ынсон отряхивает со спины травинки и делает вид, что колени у него после бега дрожат, ага. Он даже жалеет, что обратился сегодня раньше — сейчас бы цапнуть Сагана своими волчьими, чтобы знал как лезть. Хотя все равно же полезет. Это ж Саган. — Пошли, псина, — строго говорит Ынсон, протягивая руку. Саган руку поднимает и рядом семенит вроде даже смирно. — Хен. — А? — Хен, хен. — Да что? — Ынсон даже останавливается. Что этому опять надо? Саган смотрит на него шкодливо. — Хен, а скажи гав. Ынсон закатывает глаза, а Саган, пользуясь случаем, срывает у него еще поцелуй и подзатыльник ...до города они добираются задолго после рассвета.