гав!

В это полнолуние они выбираются вместе уже целенаправленно: врут родителям, что ночуют друг у друга, и Ынсон, скрепя сердце, признает, что это даже в какой-то степени удобно. Он лично контролирует, чтобы Саган надежно запрятал вещи и запомнил место, и только потом обращается сам — ничего приятного, конечно, но привык, рутина даже. Ынсон впервые обратился больше трех лет назад. И тогда он был один, и разбирался со всем, и осознавал сам. А Саган — что ж, Ынсон есть у Сагана, и хоть Саган доставучий и противный и его иногда страшно хочется треснуть, он все равно не заслужил переживать это в одиночку. Никто не заслужил. Они гоняют вдоль трассы туда-сюда, не особо отдаляясь от города (к огорчению Сагана), потому что небо нависает над горизонтом низко и тяжело вздыхает глухими грозовыми раскатами. Ынсон надеялся, что до утра обойдется — ему совсем не нравилось бегать с мокрой шерстью. Он останавливается у какого-то дорожного знака и вслушивается в наполненную звуками ночь: вроде тихо, а вроде там цикады стрекочут, там листья зашелестят, там Саган с треском и грохотом продирается сквозь кусты. Вылезает весь в колючках и ветках и виновато бодает Ынсона в бок. Не сердись, хен. Из-за поворота слышится шум мотора, Ынсон пускается в лес, Саган, неохотно, — за ним, но отстает, увлекшись чем-то мелким, пробегавшим мимо — не то заяц, не то крыса. Ынсон, если бы мог, глаза закатил. Ну не придурок ли. Он выбегает на полянку, пока Саган занят повышением охотничьих навыков, и рассматривается. Душно, воздух давит — Ынсон бы предпочел оказать сейчас вообще без одежды, не то что в густой пушистой шубе, а еще его не покидает ощущение, что давит не только влажностью и температурой. Позади него раздается тихий треск, и это точно не Саган — того за пару километров слышно: несется с языком на плече, не разбирая дороги. Ынсон боязно поворачивается и чуть не подпрыгивает на всех четырех лапах: на него из зарослей смотрит лис. Не очень крупный, с большими смешными ушами, пушистый, опрятный — переступает с лапы на лапу и склоняет ушастую голову. Глаза ореховые и смотрят как-то внимательно. Не то чтобы они с Саганом раньше не натыкались на других животных, но — Ынсон делает неуверенный шаг вперед, и лис исчезает среди деревьев, оставив за собой колыхающуюся веточку. Саган выкатывается с противоположной стороны едва ли не кубарем, у него в зубах — полупридушенный хорек, и Ынсон визгливо тявкает "выпусти", отпрыгивая от греха подальше. Сагану станется его угостить. Сагану играться с хорьком наскучивает быстро, и он кладет его на траву, а сам садится на задние и ждет, пока животинка придет в себя. Ынсон фыркает. Тоже, охотник нашелся. Под рассвет тучи тяжелеют настолько, что становится тихо и боязно: а вдруг вот-вот разорвет? Ынсон по привычке уже возвращается в человеческое тело первый, а Саган нарезает вокруг него круги: и погладь его, и за ухом почеши, и дай прыгну и лапы на плечи положу, а дай лизну, я только в щеку, ну дай, дай? — Фу, псина, — отбивается Ынсон, но у него совсем не получается строго, потому что Саган смешной и дурной: облизывает ему все лицо и, получив по носу, падает на землю и изображает команду "умер". Ынсон пинает его пяткой и Саган приоткрывает один глаз: вот, я умер, не видишь, что ли. — Кончай дурака валять. Дождь скоро пойдет, — серьезно говорит Ынсон. Саган в ответ переворачивается на спину и расставляет лапы: почеши пузяку. Ну почеши. Почеши, и я сразу пойду возвращаться. Чуть-чуть, хен, а? И носом, засранец, по ноге толкает. Пузяку Сагану чешут с полминуты, и все это время Саган довольно повизгивает и внимательно смотрит на Ынсона. А Ынсон что, ему и правда несложно, тем более шерсть на животе мягкая, не то, что на спине (хоть и вся во всяком лесном мусоре, которого Саган успел нахвататься), и зарываться в нее пальцами даже приятно — только Сагану об этом знать не обязательно. Вон, аж млеет под длинными ынсоновыми пальцами, суровый шерстяной волчара. — Все, пошел, — Ынсон дергает его за ухо, и Саган, благодарно лизнув Ынсона в руку, уносится в кусты. Они садятся в тот же автобус, что и всегда: первый до города, в котором на этом отрезке пути обычно, кроме них, никого нет. Сегодня у окна в начале салона дремлет мальчик-подросток, и Саган заинтересованно задерживает на нем взгляд. — Как думаешь, откуда? — шепотом спрашивает он, когда они бухаются в конце салона. Ынсон вопрос слышит наполовину: он уже устроился у Сагана на плече и намерен законно доспать оставшуюся часть дороги, а Саган как хочет — только бы не дергался. — От бабушки домой едет, — мямлит Ынсон, засыпая. Встреча в лесу совсем вылетает у него из головы... ...до вторника пару дней спустя, когда они с Саганом договариваются (Саган вынудил) встретиться в кофейне. Ынсон приходит первый и выбирает столик в углу подальше от входа и скучающих официанток; он осматривает зал и потягивает свой какао с зефирками не торопясь: кто знает, насколько опоздает Саган, который написал, что задержится. Причину задержания Саган приводит с собой: симпатичный мальчик чуть пониже его; Саган представляет его Чунуком и почему-то страшно мнется. — Мы, кажется, виделись, — вежливо говорит Чунук и смеется своими ореховыми глазами. И Ынсон — почему-то — понимает все сразу и складывает дважды два. Разговориться получается не очень просто, потому что у них банальные проблемы с терминологией и облечением сути в слова: Саган с Ынсоном между собой об это говорят редко и понимают друг друга преимущественно интуитивно. А еще им неловко ужас, а Чунук ощутимо нервничает, но виду старается не подавать; он весь какой-то такой спокойный, славный и собранный и Ынсон ощущает к нему симпатию. Пополам с тревогой: три оборотня вместе — это уже как-то серьезно, а Ынсон вовсе не готов тащить на себе еще одного. А тащить, очевидно, придется, потому что на саганово неловкое "а сколько ты, ну... ну там раз, ну... на полнолуние" Чунук отвечает: — Это второй был. И это совсем катастрофа. Только-только Сагана вырастили и приучили не бросаться под колеса. И хотя Чунук ни о чем не просит и вообще о совместной дружбе не заикается, в понимании Ынсона это как-то не обсуждается. Чунук ему нравится, он вроде спокойный и чудить, как Саган, не будет, и даже без этого — никто не заслужил переживать это в одиночку. Ынсон уже попробовал, не рекомендует, два недовольных оборотня из десяти. — Я думал еще в автобусе подойти, но испугался, — доверительно рассказывает Чунук, когда они вроде как осваиваются друг с другом. Саган вслух смеется, но под столом вцепляется Ынсону в бедро: то потрет, то сожмет — и Ынсон в кои-то веки не отбивается. Саган нервничает, ему, тактильному до ужаса, так спокойнее, поэтому Ынсон закидывает руку ему на плечи. Саган улыбается благодарно, а Чунук делает вид, будто так все и надо. Они договариваются встретиться до следующего полнолуния, очень размыто обозначая даты и сроки; Чунук живет и учится не так далеко от Ынсона с Саганом, которым друг до друга полчаса пешком, но и не так близко. И они действительно встречаются и болтают обо всякой отвлеченной ерунде, а потом еще раз, а потом Чунук приходит с гитарой и говорит "с занятий", а Саган восхищенно визжит на повторе "научи-научи-научи" — и его действительно учат. Ынсон даже восхищается, потому что Чунук выдерживает Сагана спокойно, без привыкания, и это странно. Люди, выдерживающие Сагана, в принципе не очень нормальные. Полнолуние по ощущениям наступает быстрее, чем обычно. Ынсон нервничает. Сильно нервничает. Он к Сагану привыкал полгода, а тут еще один молодой сверху — третье полнолуние, шутка ли. Ынсон себя в третье полнолуние вообще не помнил и в себя пришел на другом конце города с побитыми руками — с тех пор и стал удирать в лес. — А я все помню, — задумчиво говорит Чунук, когда они идут уже к лесу втроем. — Я первый раз боялся заблудиться, поэтому бегал по окраинам. А потом не знаю, потянуло что-то. В лесу ими снова овладевает неловкость; взгляды Сагана Ынсону вполне понятны: ладно они-то друг друга голыми видели миллион раз (Сагана еще хрен уговоришь отвернуться, когда Ынсон раздевается-одевается), но их уже трое и это как-то — — Тут собираемся сразу, как, — говорит Ынсон и показывает на коряжистое дерево, которое может сойти за ориентир. — Чунук, если что, я тебя найду. Не убегай далеко. Чунук поджимает губы насмешливо, но все-таки кивает. Саган улыбается ему с облегчением и, развернувшись, стягивает футболку на бегу. Они действительно встречаются все на этом же месте: Саган напыщенно скалит зубы и жмется к Ынсону плечом, а Чунук приходит вообще первым, чем несказанно Ынсона удивляет. А еще Чунук — лис. С рыже-коричневой шерстью, пушистым-пушистым хвостом и белоснежной грудкой. И ореховыми глазами. Ынсон понятия не имел, что оборотни бывают лисами, с другой стороны — не так много он их и повидал за свое время. Какие-то секунды они просто стоят и переминаются, а потом Саган пихает Ынсона в бок, срывается с визгом с места — и Чунук несется за ним. Чунук меньше, чем Ынсон, но очень ловкий и в скорости превосходит обоих — Саган явно завистливо лает, когда Чунук легко обгоняет его и скрывается между деревьев. К трассе они не выходят — Ынсон запрещает, для чего пришлось на Сагана пару раз хорошенько рыкнуть. А Чунук слушается. Может, зря Ынсон опасался. Может, это Чунук еще будет их воспитывать. Потому что Чунук на молодого оборотня не похож совершенно: он превращается спокойно, и одежда у него вся цела и аккуратно сложена, и ведет он себя осторожно — не носится, сломя голову, рассматривается по сторонам и постоянно озирается на Ынсона, чтобы не потерять из виду. Правда, на завывания Сагана и покусывание за хвост ведется, и они устраивают долгую и шумную возню на опушке, пока Ынсон, уличив возможность, устраивается полежать: желания бегать у него сегодня нет, а раз Чунук отвлекает Сагана, то грех не воспользоваться. Ага. Дадут ему подремать, конечно. Спустя считанные минуты Саган валится на него всем своим немаленьким весом, и Ынсон сердито рычит. Но в игру ввязывается и мстительно и с удовольствием отвешивает Сагану по морде. В человека Чунук тоже превращается спокойно, и Ынсон, к своему удивлению, слышит саганов голос, когда одевается. — ...я тебя в следующий раз обязательно за ухом почешу — знаешь, как классно? Ынсон закатывает глаза и вздыхает: чесать две пузяки он выдержит. Судя по тому, как собственнически Саган закидывает на него руку и вообще виснет — две ему и не предлагают. Чунук смотрит хитро, но улыбается просто, а Ынсону смешно: Саган бы его еще пометил, ей-богу — так важничает и пыжится. — Что ты там рассказывал про приятно? — спрашивает Ынсон, будто не слышал ничего. — За ухом почесать! Представляешь, хен, вот выпало тебе волком бегать, а тебя даже никто за ухом не почешет. Это же никакой компенсации. Чунук смеется, прикрыв рот рукой, а Ынсону даже смеяться сил нет — солнце уже взошло, он чувствует себя очень уставшим, а тут еще Саган висит на нем и не отлепляется, и идти с ним хоть и приятно, но тяжело. А еще Саган очень смешно выпендривается: корчит из себя опытного и рассказывает Чунуку про свое первое полнолуние, про то, как он под фуру попал, и еще много всякого, безбожно выдумывая и приукрашивая. — Не слушай этого умника, — говорит Ынсон на подходе к стоянке, — он вечно просит почесать себе пузо, как щенок домашний. Чунук ржет в голос, а Саган кидается с обиженным воплем "ЯНЕЩЕНОКХЕН". Вот только Саган не ожидает, что против него выйдут двое, и в итоге Ынсон прижимает его собой к земле, а Чунук крепко держит за руки. — Что, уже не хочешь, чтобы пузо почесали? — издевается Ынсон, надавливая пальцами на бока, на живот — Саган под ним извивается от щекотки и обещает отомстить страшной местью, но по большей части просто верещит совсем немужественным голосом. — Я не думал, что это может быть забавным, — бросает Чунук Ынсону, когда они вдвоем удирают от злого Сагана. Ынсону удается только кивнуть. Он тоже об этом никогда не думал.