гав!

— Зачем вам лунный календарь? Ынсон поднимает глаза от монитора с раскадровками и пытается идентифицировать обращающееся к нему лицо: незнакомая молоденькая девочка, видимо, новенькая в редакции. — Да еще и печатный. — наманикюренный кроваво-красным пальчик упирается в обведенную кружочком дату. — Креативная ностальгия или памятная вещь, Ынсон-шши? Девочка улыбается ему вежливо и не пытается опереться пышным бюстом на стол, как делали многие до нее, так что прогонять ее нет причин, да и не хочется. Ынсон дотягивает кривую до нужной отметки, привычным жестом щелкает ctrl/s и сворачивает фотошоп. — Прихоть творческого человека. Отмашку девочка воспринимает именно как отмашку, и на ее лице отображается уже знакомая Ынсону логическая цепочка: зачем ему эта хрень — ладно, странный — это даже мило — что еще от него, творческого, ждать. Дабы ускорить процесс и сгладить острые углы, Ынсон с улыбкой добавляет: — В полнолуние приходит особое вдохновение. Оно как раз сегодня, вы знали? — Именно поэтому со съемкой обложки затянули на неделю? Под полный месяц? — шутить девочка пытается очень старательно, Ынсон даже снисходительно смеется вместе с ней, хотя ему очень хочется сказать: не надо, а. Не ты первая, не ты последняя. Это как ритуал: каждая поступившая в редакцию незамужняя особа обязана попытаться склеить Ынсона. Надо будет Сагану рассказать, хоть поржет. (Саган, правда, после таких рассказов сам приклеивался к Ынсону мертвой хваткой на весь вечер и ночь, и даже готов был плестись за ним в редакцию, повиснув на ноге — только бы разрешили.) Экран телефона вспыхивает уведомлением входящего. Вспомнишь солнышко, как говорится, вот и лучики. "пошли в кино на сокчоля смотреть?" "я билеты взял" "я короче заеду за тобой" "не исчезай там никуда" Сообщения приходят одно за другим, и Ынсон улыбается, пролистывая их. Прошли годы, как он талдычил Сагану присылать все одним, а тому как горохом об стенку. Ынсон отписывает "заканчиваю в шесть" и надеется, что они реально в кино поедут, а не как в одну из пятниц в прошлом месяце. Саган пообещал просто забрать его с работы, а в машине объявил: "Мы едем в Инчхон, я взял тебе чистые трусы и зубную щетку". И они таки реально поехали прямиком в Инчхон, даже не заезжая домой (потому что Ынсон поклялся запереть Сагана в туалете), и все выходные провели, шатаясь по городу и в порту, питались в кафешках, возвращаясь в крошечную гостиничку только к ночи. — С чего тебя потянуло в Инчхон? — спрашивал Ынсон. Саган улыбался: — Просто так, — и ловил пальцами ынсонову панаму, которую так и норовил содрать ветер. И эти выходные... было круто, на самом деле. Под окнами начинают настойчиво сигналить за двадцать минут до шести. — Заканчиваю в шесть — это значит в шесть, — ворчит Ынсон, захлопывая за собой дверь мини-купера. — Вовсе необязательно было поднимать на уши всю редакцию. — Они уже привыкли, — Саган беззаботно выворачивает руль, а Ынсон закатывает глаза и тянется к ремню безопасности: опять забыл пристегнуться. — И вообще, — Саган тормозит на светофоре, — я соскучился. Такой знакомый теплый тягучий взгляд — а Ынсон все равно смущается. И усиленно не подает виду. Расстегивает манжеты рубашки и бормочет: — Я тоже. Трогайся давай, аварийную ситуацию создаешь, — это уже громче и сварливо, когда им в спину нетерпеливо сигналят. Саган щерится и кивает на бардачок. — Билеты. Сокчоль покоряет новые горизонты. — Ужастик? — Ынсон гуглит название и хмурится, вчитываясь в текст рецензии. — "Нелепый слешер", "шаблонная компания подростков"… так, "неудачная попытка в американские хорроры", "море кетчупа и провальные скримеры"... — рецензия в целом очень в критичном ключе, но на приложенном к тексту скриншоте — до боли знакомый огромный косматый волк. С обрубленным хвостом. Щерит окровавленную пасть. — Удивлен, что после фентези Сокчоль опустился до такого, — Ынсон засовывает телефон в карман и устало откидывается на сиденье, прикрывая глаза. Последнее — в целях успокоения, потому что манера водить у Сагана отличалась исключительной небрежностью. А последний фильм Сокчоля Ынсону даже понравился: сказка про заколдованного принца-оборотня была хоть и банальной, но красивой и теплой. А еще они с Саганом бессовестно ржали, что принца играет нежный худощавый актер, по комплекции меньше Сокчоля раза в два, который последние три года не вылезал из спортзала. — Удивлен, что Сокчоль-хен не снимался в таком раньше, — возражает Саган сбоку. — Он всегда говорил, что хотел жести. Прикинь, сколько радости режиссеру: волчара, который и на камеру загрызет, и ни царапины не оставит. Небось кучу денег на графике сэкономили. Спорить Ынсону не хотелось, тем более что логика в словах Сагана присутствует. Вместо этого он спрашивает: — Сынхен все еще его агент? — Ага, — судя по последующей тихой ругани, их явно попытались подрезать, и Ынсон вслепую нашаривает саганову коленку. С Сагана еще станется крикнуть чего в окно и устроить посреди дороги разборки за жизнь. — Только на премьеру Даниэль-хен ходил. — А почему так? — машину перестает трясти, и Ынсон, поглаживая Сагана по коленке, чувствует, как его клонит в неумолимую дрему. Надо было выспаться сегодня, полнолуние, как-никак, а завтра ему с утра на съемку... — Хен, тебя в инстаграме забанили? — Саган молчит, так что Ынсон приоткрывает один глаз — ну конечно: взгляд, полный осуждения. — Сынхен с Уджином в Будапеште. Вернутся сами не знают когда, потому что Уджин страшно хочет в замок Дракулы, а Сынхен не горит желанием лететь еще и в Румынию. Они же писали в чатик, что едут в евротур, еще месяц назад. — А, чатик... Тот самый, который за все годы так и не переименовал никто. Ынсон поставил его на мьют и открывал редко: зачем, если Саган ему и так все рассказывает. А про Уджина с Сынхеном, видимо, прослушал как-то. — Готов поспорить, что у нас появится магнитик с вампирами. Саган смеется. — Да ладно тебе, Сынхен умеет сопротивляться Уджину. Думаю, не с вампирами, а с летучими мышами. И они смеются вдвоем в голос. — Может, заедем перекусить? Сеанс через час. Перекусить идея отличная, но Ынсон тревожно смотрит на часы. Половина седьмого, пока фильм, пока доберутся назад... — А мы успеем все? Сегодня же... — Да успеем, — успокаивает Саган. — После девяти заканчивается, полно времени еще. Я хочу пиццу. А ты? — Мы же позавчера заказывали, — вяло возражает Ынсон. И они едут за пиццей. Сопротивляться Сагану Ынсон умеет еще хуже, чем Сынхен — Уджину. В ожидании заказа Ынсон пролистывает ленту инсты: лайкает фотки Уджину (красивые готичные здания) и Сынхену (селки и Уджин), проматывает бесконечную вереницу моделей, с которыми он когда-то работал, и отдельно заходит на аккаунт Чунука. — У него фотографий гитары больше, чем себя самого, — жалуется Ынсон, отмечая красными сердечками все новые. На последней, помимо гитары, присутствует мужской размытый силуэт, и Ынсона грызет вина: сто лет не писал ни Чунуку, ни Даниэлю, как они там? — Нормально, — чавкая, сообщает Саган, откусывая огромные куски от горячей пиццы, — тоже собираются отдыхать. Только не в Европу, а ближе, в Японию, может быть. Чунук хочет турне по библиотекам, искать про вурдалаков и чупакабр. Ну и встретить кого-то из наших. — Ага, так ему на улицах и начали рассказывать... Не то чтобы Ынсон был удивлен. Изо всех семерых Чунука единственного до сих пор не покинуло любопытство "кто мы, откуда взялись и почему вообще так вышло", и он до сих пор пропадал в библиотеках, таская за собой Даниэля. Еще Чунук был одержим идеей встретить других оборотней и уверял: они есть! вот, вот свидетельства — и тыкал ксерокопии древних книг и архивов. На ксерокопии Ынсону было начихать, как и на остальных существующих и несуществующих оборотней, а вот за Чунуком и Даниэлем он соскучился. Надо бы встретиться, не виделись месяца два, наверное... Забавно вообще, как с той самой осени они все еще держатся. Традиция общих полнолуний как-то незаметно оборвалась: то Сынхен с Сокчолем умотали на год в Канаду, то Чунук все чаще откалывался к Даниэлю – а все равно все держат друг друга в виду, заглядывают иногда на орбиты, как минимум с днями рождения поздравляют. И чатик еще: нет-нет, да и оживет раз в пару недель. Сколько времени прошло, а с другой стороны — казалось, только вчера к Уджину на выпускной ходили. А других оборотней Ынсон так и не встречал. Тогда, осенью, особенно после встречи с Даниэлем, он паниковал страшно: сколько еще таких находится рядом? Одноклассники? кассир в супермаркете? кто-то из братовых коллег? Еще в на первых курсах подозрительно присматривался к одногруппникам, а потом и забил. Саган говорил, что заразил его своим пофигизмом, а Ынсон отмахивался: ага, воздушно-капельным. — Пошли, на резню Сокчолем опоздаем. Саган фырчит и вылизывает тарелку. Резня оказывается действительно тупой резней: паникующие подростки изощренно и кроваво умирают один за другим, и когда Сокчоль (точнее, пес-убийца из ада) загоняет в угол сочную грудастую блондинку, Ынсон опускает голову Сагану на плечо. — Интересно, как на это реагирует Джуи, — и кивает на экран, где клыки косматого волка вгрызаются в бедро визжащей девушки. На блондинке одежда вся изодрана в хлам, будто ее успели тридцать волков порвать до этого. Ынсон зевает. Ни кровища, ни обнаженка, ни летающие конечности уже давно не способны его впечатлить. Если бы не Сокчоль — в жизни бы не пошел на такое дерьмо. — Да ладно тебе, Джуи же нормальная. Уверен, что они премьеру вместе смотрели, Сокчоль таскает ее на каждый свой фильм. Тем более, его гонорары... самый дорогой пес в истории. — на громкий шепот Сагана оборачиваются с передних рядов, и Ынсон сжимает его бедро, чтобы заткнулся. Нечего болтать лишнего. Хотя Саган прав: таких, как Джуи, еще поискать надо. Если смогла принять, что твой бойфренд раз в месяц волком по ночам бегает в обязательном порядке, то его экранные подвиги как-нибудь тоже переживет. Повезло Сокчолю — нашел же такую... Под экранные вопли и рычание Ынсон умудряется задремать, и концовку фильма Саган пересказывает ему в кафешке у кинотеатра. На стакан пива в сагановой руке Ынсон смотрит крайне неодобрительно, на что получает умильные глазки. — За рулем кто? — Лучший в мире Ынсон-хен? — Саган хлопает ресницами, и Ынсон пихает его в плечо. Годы идут, а Саган все еще думает, что Ынсон ведется на его эгье. — ...и в общем вот тот пацан, который был влюблен в ту рыжую телку, это все и задумал, чтобы она с ним осталась. Призвал Сокчоля, ну, не Сокчоля, а ты понял, пса из ада, и отдавал ему приказы. А она напустила адского пса на него. Такая любовь. — Но это нелогично. Мягко говоря. — Ынсон понимает, что искать логику в фильме "Пес из ада" — занятие странное для человека его статуса и возраста, но не может он просто так смолчать – ему важно оставить последнее слово за собой. — Подростковые драмы, хен, — Саган громко сербает пиво. — Вспомни, как ты отпиздил меня стулом, когда я Чунука поцеловал. — Это совсем другое! Я же тебя отпиздил, а не крошил головы всем, кто в твою сторону смотрит! — возмущается Ынсон, и его разбирает смех. Господи, а ведь он правда так делал — в смысле про стул, а не про головы. Хотя и не прям уж отпиздил, так, замахнулся пару раз. — А я вот был не против некоторым что-то раскрошить, — замечает Саган, под прикрытием стола забираясь пальцами под выпущенную ынсонову рубашку. Ынсон рассматривает коленки. Ему нечего ответить. Его накрывает этим чувством, большим и теплым, и чуть-чуть пугающим, как внезапно накинутое на голову одеяло: они были подростками так давно... Их вечные препирания, ынсоновы нравоучения, их первые полнолуния, первые поцелуи, смешно и яростно ревнующий Саган по поводу и без, потом первая съемная квартира и убеждения родителей "вдвоем спокойней и дешевле", вот это все. Только маньячно-тактильные наклонности Сагана никуда не делись. На улице Саган руку из-под рубашки не забирает, и Ынсону очень не хочется пугливо и осторожно оглядываться по сторонам. Впрочем, теплое и ностальгическое рассеивается, когда он смотрит на экран телефона и фокусируется на дате. — Слушай, Саган, третье число, нам за аренду завтра... — Я уже перевел. — А счета? — Два дня еще. Хен, расслабься, все хорошо, — Саган оглушительно чихает, спугнув пару заблудившихся голубей, и по привычке прет к водительскому. Ынсон отталкивает его со вздохом: он не чувствует себя за рулем комфортно, ему сложно одновременно держать в голове все. Не то что Саган — тот гоняет, как полоумный, и вести может, кажется, даже левой пяткой. И кто бы мог подумать? Когда Сагану на окончание университета семья расщедрилась на такой подарок, все бесконечно шутили, что Ынсон Сагана к машине не подпустит. И вот… — Нам нужно заезжать домой? И вообще, мы куда сегодня? — Ынсон заводит машину и ждет, пока Саган соизволит пристегнуться (для этого его приходится пнуть). — А зачем домой? — Саган потирает пострадавшую голень, но послушно пристегивается. От пива он даже не хмелеет, но Ынсон паникер, поэтому все равно в городе за руль его не пускает. Хотя уверен на девяносто процентов: Саган и бухой водит куда лучше его. — Домой далеко, а мы как раз знаешь где... — Саган копается в навигаторе и тычет экран Ынсону под нос. — Мы недалеко от нашего леса! Погнали туда? Сто лет не были, — и видя, что Ынсон колеблется, добавляет: — Там все еще дикий лес, я проверил. Все хорошо будет. Ынсон молча выруливает на трассу. Едут они медленно и, что странно, в тишине — только что-то тихое и гитарное авторства явно Чунука льется из колонок, не мешая, не отвлекая. Сто лет не сто лет, а года три точно не наведывались, с тех пор как сняли квартиру в другом конце города, ближе к редакции, где Ынсон работал. А там и парк безлюдный удачно раскинулся в паре кварталов, если было совсем лениво выбираться далеко, да и за город можно было съездить — но совсем в другую сторону. А тут... Стена деревьев, кустарник, и еще обрыв где-то там, с которого Саган кубарем катился. Интересно, грузовики гоняют, как и раньше? …как и раньше, с внутренним вздохом отмечает Ынсон и яростно отказывается обгонять по встречной. Когда они выбирают удобное место, Саган уже ерзает от нетерпения и вылетает из машины, снимая футболку на ходу. Ынсон расстегивает свою рубашку спокойно, не торопясь: его с годами ломает все меньше, он может час продержаться после восхода луны (засекали с Саганом), да и бегать, как раньше, уже не тянет. К сорока, небось, обленится, что вообще из дома выбираться не станет: будет где-нибудь под кроватью отсыпаться. Хотя глядя на Сагана, которого потряхивает так же, как и в первые годы... отсыпаться, как же. Кто же Ынсону даст. — Хен, ну что ты копаешься, — канючит Саган, уже совсем голый, пританцовывая посреди полянки. Ынсон еле удерживается, чтобы не достать втихушку телефон: вот был бы компромат для шантажа! — Так беги, чего ждешь, — Ынсон складывает рубашку, чтобы не помялась, и расстегивает ремень. — Ага, — ворчит Саган и потирает плечи ладонями: в ночном лесу прохладно, стоять голышом — сомнительное удовольствие. Ынсон брюки стягивает, и кожа на ногах моментально становится гусиной, а по спине пробегает холодок. А в животе — тепло-тепло, и щеки противно горят, потому что Саган — гаденыш — и не скрывает, что сидит и пялится, как сука последняя. — Насмотрелся? — Ынсон с трудом удерживает руки, чтобы не прикрыться. Тем более когда так рассматривают! Лицо у Сагана совсем пакостное, это выражение с него годами не сотрешь, когда он чуть не облизывается: — Не-а. Смотрел бы и смотрел. Ынсон аж закашливается и вдыхает свежего воздуху только когда ему в голое бедро тычутся холодным мокрым носом. Не выдержал уже. А Ынсону еще вполне себе комфортно, и он обнимает черного голубоглазого волка за крепкую шею, счастливо зарывается лицом в густой мех. Саган скулит — и земля стремительно начинает приближаться, пока прорывается кожа и подергивается серебристо-белой шерстью. Саган бодает его под шею. Погнали? Как в старые добрые? Ынсон лижет его в нос — и рывком устремляется в сторону обрыва. Они гоняют и дурачатся до самого утра, и, превратившись, Ынсон долго лежит на разложенном переднем сидении, не в силах напялить даже трусы. Давно так не бегали, обычно еще до рассвета уже добирались домой, чтобы отоспаться перед работой. Саган, который выклянчил себе перед превращением почесать пузяку, тоже устраивается рядышком. — Старость не радость, — тянет Саган, что звучит не очень убедительно: сам он запыхавшийся, мокрый и, по традиции, с содранным носом — за ежом погнался и споткнулся об пень. Ынсон лениво отпихивает его коленкой. Саган отпихивается аж на соседнее сиденье, но все равно быстро приклеивается обратно, притащив с собой заныканый на такой случай в багажнике плед. Под пледом хватает места не то что двоим, а, наверное, вся их волчья компания влезет, так что Ынсон закутывается по самые уши — и накрывает Сагана на своем плече с головой. — Хен, я задохнусь, — мычит Саган. Ынсон бьет наугад по торчащему чему-то — плечо? — Выживешь. Ты живучий, как собака. Саган фыркает и выпутывается: все еще красный и захеканый. — Хен. — А? — Хен, хен. — Да что такое? Дай подремать, через пять минут поедем, — Ынсон ведет голым плечом, и Саган заботливо подтыкивает плед. Смотрит каверзными глазищами. — Только если скажешь гав. Ынсон откидывается назад — и хохочет. Долго-долго и так громко, что у него даже сонливость пропадает. — Мяу, — мстительно давит он и тянет Сагана на себя. Плед скидывается на мокрую росистую траву, Саган мокро лижет Ынсона в шею, лапая за голое бедро — и не поедут они через пять минут. И даже не через десять, чай Сагану уже не шестнадцать. Ему, засранцу, хорошо — он отпросился, а Ынсон — ну опоздает на работу, в первый раз, что ли. Может, и не заметит никто. А на следующее полнолуние он будет уже в отпуске. Может, даже съездят с Саганом в Пусан — гонять по побережью тоже неплохо, пришлось как-то год назад. Хотя лучше бы, конечно, попытаться навестить родителей до, но с другой стороны — почему нет? Бояться полной луны Ынсон перестал давно. И жизнь, в которой дни в лунном календаре перестали быть шагами палача, стала куда проще. Так, рутина, очередная вбитая в календарь напоминалка, рядом с платой по аренде и дедлайном по сдаче обложки. И вообще это все неважно. Важно, что Саган сильно кусает его под подбородком (Ынсон подозревает, что намеренно — он успел рассказать Сагану про девочку), а значит, Ынсону придется потратить еще время, чтобы выгладить водолазку с высоким воротом. Но он все равно не спешит отклеивать от себя Сагана и, задумавшись, чешет ему за ухом. Ничего, как-нибудь выкрутится. Все будет хорошо.