гав!

— Принёс-принёс-принёс-принёс? Саган скачет вокруг, как заведенный, хотя Ынсон рюкзак еле успел снять. Да где-там — все еще в одном кроссовке стоит. Встретились с Саганом секунд двадцать назад, а сил уже осталось только укоризненно посмотреть. Догадаться, что с виснущей на плече дрыгающейся тушкой разуваться неудобно, Саган, видимо, не в силах. Любопытный нос так и лезет везде — и в рюкзак, и в руки, и в шею куда-то заблудился, и это Саган все еще человек. Когда Саган откровенно слюняво мажет ему за ухом, Ынсон чуть не роняет равновесие на одной ноге (все еще в кроссовке) и просто отпихивает его лицо. — Я могу передумать, — вяло огрызается он, когда Саган обиженно ворчит. Ворчанье сменяется визгом: — НЕТ, НЕ МОЖЕШЬ. Ты обещал, хен, ты мне обещал-преобещал! — Саган переходит на ультразвук, и Ынсон морщится и затыкает свободной рукой ухо. Пообещал, да. И как его угораздило только согласиться выгулять Сагана? Да-да, выгулять. Здоровенного черного волка, и ладно бы, как Сокчоль, шастать где-нибудь по ночам. Так нет же, Саган хочет в парк, Саган хочет поиграть с фрисби, Саган даже обещает не пугать уличных птиц. В последнее Ынсону верится слабо, особенно если вспомнить, что в лесу Саган не может ни одной мухи пропустить — за каждой погонится и попытается сожрать. Да ладно мухи — а как самозабвенно этот идиот бросается под колеса? — Ну что ты копаешься, хен, — урчит Саган, видя, что передумывать Ынсон вроде не собирается. А Ынсон аж задыхается от возмущения — это он-то копается? — Давай помогу, — и Саган шустренько падает на коленки и распутывает узел на шнурках кроссовки. Ынсон смотрит на него сверху вниз. Ынсон чувствует себя немного неловко. — Кхм. Спасибо, — бормочет он, вешая куртку; сегодня они у Сагана с ночевкой, пока родители на свадьбе у друзей, куда Сагана не потащили только чудом. Саган посылает ему солнечную улыбку. Посмотреть на него — ангел ангелом. — Ты не можешь передумать, — серьезно говорит ангелочек осипшим голосом. — Если я еще чуть-чуть подрасту, то меня уж ни за что не выдать за полукровку. А так мы можем говорить, что я мастиф. — Ты вообще видел, как выглядят мастифы? — скептически морщится Ынсон, но кто ж ему ответит: Саган уже с головой залез в рюкзак и увлеченно рылся в содержимом. Ынсон покачал головой, прихватил Сагана за плечи и повел из коридора в комнату, направляя, чтобы в косяк не врезался. Хотя что Сагану косяк, когда Ынсон ему купил настоящий поводок. И ошейник. Широкий, бежевый, безо всяких дурацких блестяшек, но с надписью good boy на металлической бляшке. Саган рассматривает это дело в руках с полминуты, отчего Ынсону становится неуютно. — Все остальные царапались, — извиняясь, говорит Ынсон, когда Саган смотрит на него широко раскрытыми глазами. Ынсон проторчал в магазине с полчаса, пока выбрал! И если к поводку главное требование было "крепкий для отбитого крупного пса", то с ошейником Ынсон намучился и даже пытался в автобусе, пока ехал, содрать эту бляшку жлобскую, чтоб ее. А Саган... — ОН ТАКОЙ ОФИГЕННЫЙ ХЕН А МОЖНО Я ДОПИШУ ЧТО Я ТВОЙ ХОРОШИЙ МАЛЬЧИК, — Саган бросается Ынсону шею, подкрепляя весомость сказанных на новом уровне ультразвука слов, и нечаянно бьет по спине той самой бляшкой. — А ты как проверял, что он не царапается? На себе мерял? — Саган смотрит круглыми честными глазами, и Ынсон прилагает все невозможные усилия, чтобы не покраснеть. Чертов Саган. Чертов Саган! — Иди уже. Если еще хочешь гулять. На слово "гулять" Саган реагирует, как настоящий любящий хозяина пес, и уносится в свою комнату. Ынсон устало опускается на ковер, наматывает на руку оставленный Саганом поводок. Они же даже еще из дома не вышли. А дальше что? Саган копается почему-то страшно долго, так что у Ынсона есть время красочно себе представить, как черного волка пугаются дети, или как наоборот массово просят погладить и дать лапу, или как его засыпают вопросами, а что за порода и почему без намордника... Намордник, кстати, Ынсон тоже купил. Проблемы три: налезет ли он на Сагана, захочет ли Саган бегать в наморднике и захочет ли Ынсон на него это надевать. Поэтому намордник был отложен в глубины рюкзака до лучших времен, и про него Сагану Ынсон решил пока не говорить. К Ынсону Саган возвращается на четырех лапах с ошейником в зубах, и Ынсон звучно шлепает себя по лбу: рядом с good boy на бежевой коже маркером кривоватыми буквами выведено eunsung's. И сердечки с другой стороны — для симметрии. Может, ему за это приплачивают втихушку? Ну не может живое существо творить столько ошеломительной дури бескорыстно! Голубыми волчьими глазищами Саган смотрит еще честнее, чем человеческими. — Я не буду комментировать, — отрезает Ынсон и застегивает пряжку. Саган терпеливо ждет, пока Ынсон разберется еще и с поводком, и повиливает хвостом. — Не убегать, к людям не приставать, поводок не дергать, меня слушаться. А то привяжу у супермаркета и уйду туда на полчаса, — Ынсон блефует, конечно, он Сагана одного ни за что не оставит, но Саган особо и не ведется: звонко лает пару раз и лижет Ынсону пальцы. И лапами переступает: ну пошли уже? пошли? Выйти у них получается только минут через десять, пока две болтливые женщины у подъезда не расходятся по своим делам; Ынсон не был уверен, были ли эти женщины сагановыми соседками, но перестраховаться лишний раз не мешало: еще не хватало, чтобы родители Сагана спрашивали, что у них делал Ынсон с огромной черной псиной. Псина скулила и норовила обслюнявить лицо, так что когда они все-таки выходят на улицу, Ынсон вздыхает с облегчением. А когда им удается пройти целый квартал без удивленных взглядов в спину и собачье-человеческих травм, так и вовсе расслабляется. И чего он, в самом деле. Бывают же породы и крупнее… наверное. Саган на удивление послушный. Семенит рядом и почти не выказывает интереса к голубям — ну разве что к вот этому, который — каков нахал! — над самой макушкой пролетел. Саган громко щелкает пастью, и девочка лет пяти, проходящая рядом, смеется и хлопает в ладоши: — Мама, собачка хотела поймать птичку! Ынсон фыркает в кулак. Собачка. Да в собачке весу небось столько же, сколько в самом Ынсоне. Мама восторга дочки явно не разделила, но Ынсону улыбнулась вполне вежливо. — Какой крупный. Наверное, всю семью в страхе держит? — Да нет, он дрессированный, — миролюбиво выдает Ынсон первое, что приходит в голову, и Саган тут же ложится у его ног. Виляет хвостом, лупя Ынсона по ногам: видите, да? я дрессированный, я хороший! Мама с девочкой скрываются за углом, а Ынсон вытирает вспотевший лоб: первый социальный контакт в качестве хозяина простигосподи Сагана вроде прошел успешно. Даже обошлось без "а можно погладить?" — Ынсон честно не знал, как на такое реагировать: как-то не додумался у Сагана спросить, приятны ли ему будут прикосновения других людей. Он оглядывается на пустынную улицу и присаживается на корточки. — Если тебя попросят погладить, мне соглашаться или говорить, что ты не привит от бешенства? Саган заглядывает ему в лицо — и лижет прямо в щеку, так что оттираться приходится с помощью салфетки. По дороге до парка с ним заговаривают еще раза три, а к последнему восхищенному мальчишке в кепке козырьком назад Саган даже подбегает сам и разрешает себя и погладить, и обнять за шею, и даже выполняет команду "лапу", чем приводит папу мальчика в несказанный восторг, так что вежливо распрощаться и отправиться на прогулку дальше оказывается непросто. Саган привлекает много внимания, но, во-первых, слава богу, не так много, как воображал себе Ынсон, а во-вторых, Саган слушается каждого его слова и легкого натягивания на поводок. Ынсону как-то даже совестно становится. Он устраивается в тени широкого дерева на лавке с третьим мороженым в руках, — первые два Саган схомячил у него с ладоней вместе с вафлей и сейчас сыто облизывался — когда в кармане оживает телефон. Ынсон добирается до аппарата только на втором звонке — у него руки все в мороженом и липкие, а салфетки в предыдущей пачке кончились — и удивленно щурится. Чунук..? — Алло..? Вместо ответа в трубке — скрежет и помехи и плохо различимое "да, это" — и звонок обрывается. Ынсон недоуменно смотрит на трубку, думая: перезванивать ли — и Саган у его ног тихонько рычит. — Ты чего? — Ынсон свешивается с лавочки, чтобы погладить или почесать, но Саган напрягается и под руки дается неохотно, и спустя секунду Ынсон понимает почему. — Я так и подумал, что это вы. Сагана сложно не узнать, — говорят сверху дружелюбным голосом Даниэля, и Ынсон крепко сжимает Сагана за ошейник. — Вот не думал, что Саган тебя уговорит, — всплескивает руками подбежавший Чунук и садится рядом с Саганом прямо на асфальт. К Чунуку Саган подается, яростно виляя хвостом, прыгает и ластится и почти валит того на пол. И очень ловко прячется от длинных белых пальцев Даниэля. Ынсон про себя закатывает глаза. Вот же придурок ревнивый. "Придурок ревнивый", впрочем, ведет себя паинькой, когда они идут к летней кафешке, где сидели Даниэль с Чунуком, но семенит все равно с противоположной стороны дороги от старшего хена. Даниэль, впрочем, не выглядит смущенным. — И не жарко ему в черной шубе? — смеется. Ынсон неуверенно поддакивает на шутку. Он больше переживает, что Сагану лапами, не привыкшими к земле, больно ступать по раскаленному асфальту. Да и то, что Чунук свободно идет с Даниэлем за руку, не укрывается от его внимания, но тут Ынсон уже Чунуку не указ. Посмотреть — так они с Саганом сами не лучше. И вообще, пора отключать мама-инстинкт хоть когда-нибудь, Саган ему миллион раз говорил. В кафешке Сагану неожиданно предлагают миску с водой, которую удивленному Ынсону приходится наполнять трижды — он-то был уверен, что Саган к ней не притронется. Он же вам не домашний щен, а волк! Волк, который укладывает Ынсону голову на колени и тоскливо смотрит в сторону лужайки, где резвятся другие собаки. — Нет, Саган, — веско говорит Ынсон, глядя псине в глаза. — Нет, даже не проси. Саган тихонько скулит — правда тихонько, чтобы еще внимания не привлекать, — и стрижет ушами. И наступает Ынсону на ногу. Чунук перевешивается через весь стол, чтобы почесать Сагана за ухом, а Даниэль загадочно улыбается. — Вернусь сейчас, — сообщает он и уходит в сторону стоянки. Ынсон готов поспорить, что тихое рычание значит "вовсе необязательно". — Не позорь меня, а, — шепчет он в самое черное торчащее ухо, и Саган смешно дергает мордой. И ластится. И как его не погладить, такого вот дуралея? Чунук с противоположной стороны стола улыбается своей "я-все-знаю-и-понимаю" улыбкой, и Ынсон ему, наверное, даже благодарен. Даниэль возвращается спустя пару минут, держа руки за спиной. — Саган, смотри, что у меня есть. Поворачиваться к Даниэлю Саган не торопится — он, во-первых, занят, его Ынсон-хен гладит, а во-вторых, он не обещал слушаться всяких Даниэлей — но ему так любопытно... Он осторожно подсматривает одним глазом — и под громкий смех Ынсона подрывается на ровные лапы. Ну как, ну как тут удержаться, когда у Даниэля в руках чудесный яркий фрисби, раскрашенный под щит Капитана Америки! А там, на полянке, фрисби нет ни у кого, и Ынсон еще громче смеется от того, как явно Сагана раздирают противоречия. — Купил нашему домашнему псу, а он не выказывает к нему никакого интереса. Вот и завалялось в багажнике, хорошо, что вспомнил, — объясняет Даниэль и манит рукой: — Ну что, Саган, пойдешь со мной? Саган переступает лапами, оглядывается на Ынсона — и срывается за Даниэлем, как только Ынсон отстегивает поводок. Чунук смеется так, что начинает икать. Ынсон чувствует себя, впрочем, не лучше — Саган и вправду очень смешно пытается подпрыгнуть за диском, когда Даниэль запускает его слишком высоко, а сделать это с такой тушкой не очень просто. Но ловить диск быстро приноравливается и даже умудряется поймать в прыжке. Вот и подумай, что расположение Сагана можно купить за фрисби, думает про себя Ынсон. ...или нельзя, когда Саган проносится мимо сбитого с толку Даниэля и несется с фрисби к зубах прямиком к Ынсону. И отказывается уже как-то даже невежливо. — Себе забирай, — говорит Даниэль, когда полчаса спустя выдохшийся Ынсон и полный жизненной радости Саган возвращают ему тарелку. Ынсон качает головой: нет уж, гулять с Саганом, конечно, оказалось совсем не так плохо, но больше никаких фрисби. Он чуть инфаркт не схватил, когда Саган, бросившись за тарелкой, чуть не затоптал нежного белого пуделя с бантом на макушке. Саган проводит тарелку жалобным взглядом, но даже дается Даниэлю под руки: и погладить, и почесать — правда, недолго, и прячется у Ынсона за ногами. — Классный ошейник, — подмигивает Даниэль на прощание, и Ынсон на секунду подвисает. А, ну да. Он уже успел и забыть. И что только Чунук в этом Даниэле нашел? Задается вопросом Ынсон недолго — Саган тащит его непременно погулять по всем дорожкам и закоулкам, и когда они возвращаются домой, Ынсон забивает и на соседей, и на все на свете — только бы добраться до ковра и растянуться под кондиционером! — И как только собачники выживают? — вопрошает он в потолок. Потолок отвечает голосом Сагана из соседней комнаты. — Ведут активный образ жизни. Надо тебя почаще выгуливать. Ынсон хмыкает. Да уж, кто кого выгулял. — Хен, мне идет? — Ынсон слышит шлепанье босых ног по паркету и почему-то уверен, что увидит, когда повернется. Ну да, Саган: в домашних штанах и ошейнике, который свободно болтается на шее. Лыбится, жмурится. — Немного маловат, — Ынсон деланно равнодушно отворачивается обратно. Саган бухается рядом и свободно стаскивает застегнутый ошейник через голову. — Ага. На кадык давит. А еще я занозу загнал. Но уже вытащил, — успокаивает Саган, когда Ынсон приподнимается на локте. Ынсон скрывает в кашле смешок. Бегать по лесу — и ничего, зато пробежаться по асфальту — и поймать занозу. Талант быть Саганом, иначе не скажешь. — Ничего страшного, на мне, как на собаке, зарастает, — говорит Саган, и они — после неловкой паузы — смеются до колик в животе. Как будто Саган бог весть как удачно пошутил.