Сдвиг

— То есть, вы сейчас не рофлите? — Фаллен чешет жиденькую бородку, задумчиво разглядывая заплеванный потолок. — Да базарю, что мамка этого цыгана меня прокляла! — хороший аргумент, конечно. Засранная, заставленная — то ли человек только переехал, то ли наоборот, собирался выезжать, — кухня. Желтая лампа, несколько бутылок водки — градус понижать нельзя, — и предгрозовая духота с улицы. Телевизор включен ради фонового шума, время от времени он прерывается помехами. Бутово… Бутово — просто пиздец. После неудачного самовыпила, Денис выходил на улицу не слишком часто — только в ближайший магазин, по своему не особо злополучному району. Призраков было, можно сказать, мало. Особенно если сравнивать с Бутово. Косяки полупрозрачной гопоты в адидасе и с разбитыми головами, ошивающиеся рядом с ними легкодоступные барышни, умершие явно весьма занимательными способами. Есть ли в мире духов деньги? Откуда берется в руках этих существ пиво? Оно с ними еще из жизни и бесконечно или им приходится пополнять свои запасы? Есть ли у них ларьки с призрачным алкоголем и сигаретами? Жизнь после смерти — повторение привычной рутины? Нужно ли призракам работать? Можно ли умереть и путешествовать по миру без границ и прочих неудобств? Могут ли призраки ебаться и рожать маленьких, изъеденных личинками, младенцев? Тысяча вопросов. Голова идет кругом, Дениска сутулится и прикрывает окно, медленно вливаясь в разговор своей компании. Быть избитым полупрозрачной бандой ему не очень хотелось. Дома у Кирилла есть и свои обитатели, и свои мертвые зоны. Овсянкин сразу говорит, что занавески у зеркала лучше не раскрывать, что под ванну заглядывать нельзя, что балкон — филиал ада этой квартиры, что собаки или кошки у него дома нет и выразительно смотрит в дверь напротив холодильника. Медленно приходит понимание, что двери этой тут быть не должно: с той стороны только улица. Дениска медленно отводит взгляд и делает вид, что даже не удивлен, хотя желание воскликнуть: «что тут, блять, происходит?» его преследует уже с месяц. Из комнаты издается какой-то монотонный вой, еле слышимый, но безмерно раздражающий. Что там происходит — нет никакого желания узнавать, висельник над проклятой столешницей переключает на себя все внимание. — А ты не можешь его перевесить? — как-то внезапно вклинивается в беседу Денис. Овсянкин только пожимает плечами. Его руки свободно проходят сквозь ногу духа. Тот дергается: смеется. Пара стопок — вот что понадобилось Денису, чтобы встать на стул, как и в прошлый раз. — Бля, да не выйдет ничего, — Щербаков стучит костяшкой по своему виску. — Если тебя он так бесит, то у нас еще жертва осталась. Мы с Крестом его мигом изгоним! Подтверждающий кивок от сонного Ильи. Курица обеспокоено кудахчет, но не обращает внимания на своих хозяев, с испугом смотрит в сторону коридора. Может, видит что-то свое: сотни ли невинно убиенных крыс? — Ну-ну, — Фаллен водит рукой по клетке, пытаясь обратить на себя внимание птицы, — Перестаньте уже Чернушку пугать. И расплывается в довольной, пьяной улыбке. Не видит нихуя, да и не особо верит тому, что ему втолковывают приятели уже битый час, хоть и подыгрывает, вопросы задает. Удивляется мастерской актерской игре и тому, что вечно собранного Креста смогли уговорить поучаствовать в розыгрыше. Дениска аккуратно развязывает полупрозрачный канат и одной рукой придерживая тело — призраки были объемными, но очень легкими, как воздушные шары, — перевешивает его на карниз. Оглушающая тишина. Кто-то мигом протрезвел, Смешарика же, кажется, наконец попустило.  — Чего? — переспрашивает Денис. Щелчок — выбило пробки и нечто в комнате завыло с утроенной силой.