Ложка мёда в бочке дёгтя

      Оглушительный бит клубной музыки, разрывая динамики колонок, ревел громким эхом, раздававшимся по темной полупустой улице, и не позволял жителям окрестных домов преспокойно отойти в царство Морфея. На протяжении целой недели местные новостные каналы зомбоящика надоедливо кричали о приближающемся возрождении местечка «У Сирен», которое, повидав не самые лучшие из всех возможных времена за свой довольно-таки недолгий срок существования, сменило немало хозяев, скрыло не один десяток преступлений и пригрело несколько мафиози под собственной крышей. Теперь это гнездышко вновь шагнуло в распростертые объятья дуэта любительниц кожаного стиля Барбары Кин и Табиты Галаван.       Селина Кайл успела достичь своего желанного совершеннолетия. У Табиты не было иного выбора: просто не могла не включить ее в контракт. Кошечка полюбилась отнюдь не хладнокровной и эгоистичной, как изначально казалось, девушке. С того самого момента, как в изумрудных глазах вспыхнула искра, лишь стоило руке почувствовать жёсткую кожу кнута. Живительный огонь, рвение жить и жить так, чтобы каждую минуту не трястись из-за страха оказаться обведенной мелом в узком и безлюдном переулке непременно привлекли внимание Тигрицы. А кнут мгновенно влился в образ Селины, став частью её самой спустя множество тренировок, что помогли наконец не только совладать и подружиться с оружием, но и подчинить его своей воле, словно третью руку или хвост.

***

       Яркие вспышки камер журналистов, басистый смех и шум многоголосия, веселая музыка, повсеместный запах перегара — отдавало звуками типичного открытия. Тонкие лезвия тщательно наточенных ножниц перерезали красную шелковую ленту, впустив в стены невысокого здания первых посетителей: ненасытных и вымотанных мужчин, желавших расслабиться после нагруженной недели, и откровенно наряженных девушек, для которых теперь это место  — новое поле для охоты на «толстых кошельков» в солидном возрасте, готовых впустить в свою жизнь или постель какую-нибудь такую красавицу. Холодный двусторонний расчет.       Со всех, казалось, сторон загорелись разноцветные светодиоды, открывая клиентам красоту и уют главного зала. По длине центральной стены, безусловно, расположилась широкая барная стойка, где бесплатные пробники элитного спиртного быстро скапливали текучку, манили под насыщенный свет неновых ламп. Составлять Селине вынужденную компанию — последнее, что ей нужно прямо в это мгновение. Поза, в которой девушка просидела уже n-ное количество времени, порядком отдавала щемлением в спине, на что Кайл было абсолютно наплевать: она, подергивая плечами в такт музыке, лишь продолжала с озорством опустошать очередной бокал мартини, пока не стала просить бармена мешать напиток с тем, где градус повыше, что вставит посильнее и отправит девушку куда-нибудь за пределы этой галактики, а лучше в небытие или глубокое забвение. Ну, а в крайнем случае — в дремоту.       Танцпол разрывался и трещал от топота каблуков, а запасы бара стремительно близились к нулю, когда чувство нужной консистенции побудило Селину сдвинуться с нагретого излюбленного местечка у края мраморной столешницы. Однако легкое тепло на плече, что исходило от ладони единственной подруги, ставшей ей отличной наставницей и, возможно, кем-то вроде старшей сестры, немного ее обескуражило, заставив плюхнуться обратно.       — Погоди, погоди, — усаживая чуть шатавшуюся подругу на место, приговаривала Табита, — детка, я смотрю, ты здесь времени зря не теряла. Активно привлекать посетителей делать нам выручку — это хорошая идея, но было бы еще лучше, не налегай ты на алкоголь так, словно в последний раз его видишь, — добавила она, присев на соседний стул. — Мне виски, — между словом адресовала молодому пареньку, которого осчастливила вчера новостью о принятии его на должность бармена. Брюнет мило улыбнулся ей и после нескольких ловких движений подал наполненный жгучим напитком изящно граненый стакан.       — А что такого? — в ответ недовольно буркнула Кошка. — Могу себе позволить. Мы открылись. Клиентов, вон, — девушка махнула рукой назад, подтверждая собственный довод, — жуткая жуть. Прибыль капает в наш кошелёк, — продолжила она, похлопав воображаемый карман на бедре, — Па-пам, все счастливы и довольны. Ты чего-то хотела? — казалось, что болтать трубочку, размешивая очередной коктейль, Селина находила весьма привлекательным занятием. Более интересным, чем нежеланный разговор с навязчивой подругой о вреде спиртного, необходимости контрацепции и прочие мамочкины наставления, о чем, по крайней мере, говорило притворное любопытство в голосе Кайл.       — Селина, послушай. Я не хочу строить из себя опекуна, но я не могу не беспокоиться за тебя. С тобой что-то происходит. И, в первую очередь, тебе самой нужно признать это. За пару недель ты буквально на глазах стала… Я просто не хочу, чтобы ты наделала глупостей.       — Какой? — резко отрезала та, отвлекшись от стакана, и, слегка ударив по столешнице ладонью, тут же продолжила. — Мрачной? Пфф. Подавленной? Живу с этим всю жизнь. Так какой я стала, Табита?       — Закрытой, — заключила Галаван. — Даже не пытайся отрицать. Мрачность и подавленность раньше хотя бы не мешали тебе говорить со мной. — Табита смочила горло обжигающей горечью и отвела взгляд, потупив голову.       — А что это за допросы? Я сделала для клуба все, что ты просила. Неужели мне не положена минутка расслабления?       — Не путай отдых с кризисом, дорогая. Ты словно выдавливаешь из себя каждое слово. Знающие люди и так все поймут, можешь мне поверить, — девушка отхлебнула, следом поясняя, — ты никогда раньше не пила даже в компании со мной и Барбары. А еще никогда не читала газет, которые ни с того ни с сего стали мелькать в районе твоего личного пространства. И что за черт тебя только привлекает в этом Брюсе Уэйне?       Табита и без слов могла отлично понять, что чувствовала Селина, когда по вечерам всматривалась в огромную фотографию юного миллиардера на первой полосе свежего выпуска, читала многословные статьи о его успехах в личной жизни, а затем в спешке скрывалась в неизвестном направлении. И так каждую ночь в течение последних трех недель. Заставляя Таби не на шутку поволноваться, возвращалась в квартиру под утро с двумя стаканами свежесваренного кофе из забегаловки через дорогу, словно все в пределах нормы.       Как и где Селина проводила ночные часы, оставалось загадкой для всех, включая ее саму. Начитываясь до потери пульса и дыхания, она из последних сил собирала всю волю в кулак, старалась сдерживать предательские слезы, накатывавшие с каждой секундой новой сокрушительной волной, уходила, из раза в раз выбрасывая злополучный бумажный ком, и направлялась в сторону дуновения промозглого ветра. Неважно куда и зачем. Просто идти. Вдыхать гнилой воздух, наполнять ботинки водой ледяных луж, перебирая ногами, но зато ни о чем больше не думать.       Однако… как бы не так. Сколько бы стен и завес в своем разуме она не выстроила, мысли о напрочь избалованном и наглом мальчишке с треском и грохотом пробивали их, мучительной пыткой врезавшись в голову и травмировав каждое нервное окончание, цеплялись мертвой хваткой за любое хорошее воспоминание о нем, о времени, проведенном вместе, об их моментах, стерев его в порошок, который смешивался с морем разочарования. Неужели это и правда его истинное лицо? Точно ли она знала его? Его настоящего?       Девушка была уверена, что видит его насквозь, словно он большая многогранная глыба чистого горного хрусталя — весь такой дорогой, яркий и сияющий, абсолютно невинный. Но радужный перелив был всего лишь тонкой оболочкой, внутри которой скрывалась истерзанная болью одинокая душа. Именно ее и видела Селина. Она знала, что в нем скрывалась настоящая тьма, подобная той, что скрывается в ней самой. Поэтому ее так тянуло к Брюсу. Она считала его родственной душой, о чем ему знать было совсем не обязательно. Но, вопреки своим инстинктам, Селина чувствовала ответное притяжение. Брюс всегда был рядом, когда она нуждалась в его близости. Лишь он один мог успокоить ее так, как под силу только ему. Хватало лишь легкого и ласкающего теплом прикосновения руки, которое всегда сопровождалось робким «Селина…», и буря злости или обиды в ней тут же стихала. После такого девушка, забываясь, иногда позволяла ему заключать себя в крепкие, но недолгие объятия, вовремя вспоминая, что нежности для нее не характерны. И все же такие мгновения дарили Селине ощущения полного спокойствия, умиротворения и комфорта. За эти три недели она часто вспоминала, как Брюс впервые взял ее за руку, как сам обнял ее, как нашел в себе смелость признаться в своих чувствах и подарил первый поцелуй, ими продиктованный. Настоящий поцелуй. Наверное, лучший в жизни обоих. Его скользящий по ее телу взгляд заставлял сердце девушки волнующе трепетать, как обычно это бывает у влюбленных подростков. Каждый раз он пронизывал её миллионами невидимых нитей, которые, наплевав на все законы физики, притягивали к крепкому юношескому телу как можно ближе. В его насыщенных лазурных глазах всегда читалось восхищение любым ее действием. И встреча их взглядов вызывала жуткое желание целоваться. Долго. Страстно. Забыв обо всем, что происходит вокруг, отдать себя в тотальную, всепоглощающую власть друг друга.       Селина смотрела на его смазливое личико на обложках модных журналов, на фотографиях в газетах, тонкими пальцами выводя контур острых скул, и не могла глазам своим поверить. Что его так изменило? Человек, который только вчера говорил о какой-то космической связи между ними и звонил по ночам, чтобы просто пожелать спокойной ночи, сегодня стал совершенно другим: таким нарцисстичным и холодным. А постоянное его присутствие в окружении красивых и, очевидно, малознакомых девиц усугубляло всю ситуацию. Загадка природы — не иначе.       Селина никогда не показывала ревность на лицо, но в душе ей это чувство было отлично знакомо. Подобно остро наточенному лезвию ножа, оно противным скрежетом подбиралось к горлу, не дожидаясь необходимости кашлять кровью. И всякий раз это побуждало девушку брать в руки ножницы и трясущимися руками, будто в лихорадке, вырезать его спутниц из фото, сделанных вездесущими папарацци. Пресловутые заголовки вроде «Сын Готэма показал свету свою возлюбленную», «Брюс Уэйн на открытии своего клуба со спутницей», «Задумал ли Брюс Уэйн жениться?» убивали всякое желание выходить на улицу, разговаривать, а порой — даже вставать с постели. Терпеть дикую боль, переступая через свои глупые девчачьи чувства, и уходить, чтобы уничтожить последствия своих выходок с ножницами в порыве гнева, теперь у Селины на репите.       — Каком еще Брюсе Уэйне? — подкатив глаза, безразлично ответила Кошка. Она допила содержимое своего бокала, поднялась с места и направилась прочь из душного помещения.

***

      Уже несколько дней она находила утешение, повышая градус своих напитков, заглушая ими никому не нужную ревность и грусть. Предпринимала тщетные попытки убедиться в том, что так проще и легче всего смириться с несбыточным триумфом над собой.       С третьим стаканом приходили эйфория и безразличие. Брюсу ведь тоже все равно. А значит, никто не встанет между ней и бутылкой, не сломает накрепко завязавшееся товарищество. Селина Кайл больше не будет страдать, словно самобичевание за ошибочную, но такую токсичную влюблённость — лишь ее удел до конца серых, тусклых дней. Нет, ни разу.       Спустя время, пришло осознание. За ним — принятие жестоких реалий. Он другой. И как прежде уже никогда не будет.