Ложка мёда в бочке дёгтя

      Старинные напольные часы, отмерив два часа дня сорок три минуты, вдруг замерли. Солнечные лучи настойчиво прорезали плотный занавес ночных штор, что боролись с дневным светом не первую неделю. Жадно искали любую отражающую поверхность и уродливыми кляксами хаотично расплескивались по стенам. Будить Брюса было некому.       Трехнедельное отсутствие Альфреда с момента его увольнения сказалось на всем поместье: от царящего внутри «творческого беспорядка» до внешнего состояния самого хозяина. Куда ни брось взгляд, все укутано пыльным одеялом, дорогая антикварная мебель впитала запах такого уже родного и привычного алкоголя, оранжерея лишилась нескольких окон в результате нетрезвых проказ закадычных друзей, для которых бывшие линчевательские игрушки показались отличной забавой в перерывах между стаканами. Зона отдыха у бассейна стала до безумия неузнаваемой, что, безусловно, было последствием громких афтер-пати. Единственный обитатель этого тихого, на первый взгляд, безжизненного, богом забытого места мирно посапывал в кожаном кресле в отцовском кабинете. Вчерашнее мероприятие завершилось именно здесь, а больная от высокого градуса голова не позволила Брюсу доползти до своей комнаты после ухода завсегдатаев.       Отсутствие заботливой руки дворецкого, наизусть знавшего расписание каждого дня юного господина, конечно, сказалось на распорядке дня. Никаких дел, никаких забот, никаких обязанностей. А на «нет» ведь и суда нет. Брюс ложился, когда хотел, поднимался тогда, когда на улице сгущались сумерки, завтракая тем, что осталось с прошедшей вечеринки, а стаканом виски задавал веселое настроение на предстоящую ночь. Так проходил один день за другим, неделя за неделей. И неизвестно, когда это кончится. Но такая жизнь молодому человеку, кажется, сейчас вполне приходилась по душе.       Сбросив героический камень с плеч, он избавился от всех забот, от тягости судьбы и от мучительной тоски. Больше незачем притворяться кем-то другим, скрывать, как тьма, изъевшая душу, поглотила его изнутри. Нет нужды делать вид, что все в полнейшем порядке, улыбаться, вопреки всей несправедливости, происходившей вокруг.       Теперь алкоголь — его лучший друг, советчик, сподвижник и наставник, и каждое свое действие Уэйн согласовывает с горьким, обжигающим горло напитком. Этот ритуал за короткое время уже стал традиционным при каждом новом шаге: проснулся — надо выпить, позавтракал — давай стакан. Что уж говорить о вечеринках? Место встречи с алкоголем изменить нельзя. Мальчишку знали в каждом ночном заведении Готэма, с барменами он давным-давно на «ты», поскольку являлся основным источником ежедневной выручки. А какие чаевые! Каждый раз Брюс оставлял в расчетной книжке трехмесячную зарплату бармена чистых чаевых, поэтому гостем он был всегда желанным, для которого всегда приготовлено лучшее место.       Душевных разговоров юноша не приветствовал от слова совсем даже в своей компании, не говоря уж о ком-то другом, насколько бы сильно и в каком направлении ни унес его солидного бренда коньяк хорошей выдержки. В такси при контакте с водителями он ограничивался лишь адресом, после чего молча посапывал на мягком сидении сзади.       Но какая хорошая вечеринка проходила без приключений? Временами смесь различного выпитого спиртного срывала у Уэйна тормоза, превращая его в неконтролируемую машину для беспредела, временами наоборот — обездвиживала его вплоть до самого пробуждения. Такие моменты Брюс попросту не помнил, поэтому стыда за свои поступки испытывать не приходилось. А молчание товарищей принимал, как должное, заново повторяя привычный цикл.       Пробуждение. Одиночество. Вновь эта назойливая тишина, оставившая на перепонках мозоли. «И где же Альфред опять носится? Он уже давно должен был подать завтрак!» — гневно ему думалось каждый раз, когда открывал глаза и видел рассвет, давно сменившийся зенитным солнцем. Дворецкого порой и правда не хватало. И не для того, чтобы сыграть шахматную партию. Основная проблема заключалась, главным образом, в содержании гардероба. Пожалуй, пользоваться стиральной машинкой — это то единственное, чему Альфред не научил юного мастера за восемнадцать лет совместной жизни. Однако, никто и подумать не мог, что все так выйдет, а оно вон как обернулось.       Туман в голове заслонил взгляд, в глаза бил ослабевший свет, противно щипал слизистую, выуживая наружу слезы. Голова тяжелая, будто кирпичами набитая, посему подняться с кровати Брюсу стоило больших усилий.       — Альфред, мне нужен горячий чай! — позвал молодой человек. И в ответ получил лишь доносящееся из пустоты эхо. — Черт побери, я же его уволил, — отмахнулся он, протирая заспанные глаза.       Он никогда не вел с собой диалогов. Все мысли и рассуждения в этом доме обязательно находили постоянного слушателя в лице добряка-дворецкого. А что сейчас? Парень кричит в пустую тишину, надеясь услышать отголосок грубого, но родного мужского голоса, а слышит лишь себя, не понимая, что теперь сам стал им. А одиночество и пустота явились ему новыми постоянными слушателями.       Он отверг от себя всех, кому был дорог. Альфред, Джим Гордон и… Селина. Ее имя горячим потоком крови приливало в голову, наполняя разум энергией и теплом. Удивительно, но Уэйн не думал о ней чаще раза в неделю. Может, даже реже. Некогда эта девушка была ему примером борца, раздувала жизненное пламя из маленькой тлеющей искры. Она была идеалом для него. Она была для него всем. Однажды юноше даже подумалось, что в долгой разлуке с Кайл становилось сложнее дышать. Казалось, что она всегда была, есть и будет его нравственным ориентиром, его лунным светом во мраке ночи, его личной Полярной звездой. И он скучал по ней.       Умом осознавая степень своего мудачества, и мечтал о том, чтобы Кошка пришла и как следует отчитала его за разгульное, бесшабашное и, моментами, аморальное поведение, как умела только она, потому что прекрасно знала, что только бегущая строка «ты разочаровал меня» в ее осуждающем взгляде может поставить его на место. Но все угрызения совести и мысли об кардинальных изменениях заканчивались после первого звонка от Томми Эллиота с приглашением на вечеринку. Как всегда. — Как насчет покорения новых бокально-горных высот, старик? — гоготнул тот в трубку.       — О чем разговор? Я в деле. Где сегодня становиться барным королем? — усмехнувшись в трубку, поинтересовался Брюс.       — Есть одно местечко, открылись недавно. «У Сирен». Слышал о таком?       Многогранное молчание, хоть и недолгое, напрягло юношу на другом конце провода. «У Сирен». Два слова, такие безобидные, будто разрядом молнии ошарашили брюнета. Разумеется, он знал, что это значило. Небезызвестный клуб, который за 3 недели поднял такую шумиху в Готэме отнюдь не только благодаря роскошной атмосфере. Основную аудиторию вокруг себя собирали его три обворожительные обладательницы. Богини этого места, красивейшие девушки города. Властные, сексуальные, манящие одним лишь взглядом. Ради флирта с такими стоило заглянуть хоть на мгновение и остаться в рабстве навечно, что без труда можно было понять по рекламному ролику.       Черт, как же она похорошела. Милые округлости румяных девичьих щечек давно сменился аккуратными женственными скулами, покрытыми легким блеском дорогого хайлайтера, а перламутрово-золотые кудри спускались ниже плеч, подчеркивая тонкую изящную шею, на которой висела безобидная безделушка, плавно спускаясь к весьма привлекательной зоне декольте.       А платье… У Селины всегда было отменное чувство стиля, даже за неимением широкого спектра одежды, не говоря о каких-либо дизайнерских дорогущих тряпках, которыми, очевидно, девушка обзавелась на свою долю прибыли. Она надевала излюбленную кожаную куртку с косым замком, рваные черные джинсы, короткий топ, обвивала шею тонкой лентой единственного чокера — и вроде бы ничего особенного. Но даже в этом умудрялась выглядела так, что Уэйна посещало желание привязать себя к ней и больше ничего и никогда не видеть вокруг. А платье, что красовалось на ней в экране телевизора, как-то по-особенному подчеркивало грациозные изгибы ее тела, ее изысканно-красивые, такие точеные, аристократичные и плавные движения. И все сомнения тотчас растворились в воздухе.       Брюса словно бросило в легкую дрожь. Испугался? Да, он боялся. Боялся, что она увидит его. Того, кем он стал. Во что превратился. Селина ведь и понятия никакого не имела, что ему пришлось пережить. За четыре года знакомства, дружбы и недолгих отношений девушка действительно пыталась понять его. Проявляла невидимый и почти невесомый интерес к истинной натуре Брюса: к ходу его мыслей, к источнику духовных сил, к системе моральных устоев. Мотивам и целям. Она украдкой заглядывала в его заметки, после чего с искусством ювелира заметала следы своих тайных визитов, которые совершала чаще, чем положено. Селина долгое время изучала его, словно какую-то малоизвестную, но весьма привлекательную научную дисциплину. И вскоре, когда вопросов становилось меньше, приходило понимание. И поддержка. В чем, конечно, никогда не признавалась. Это вовсе не значит, что она не испытывала того самого трепетного волнения, замирания сердца, дрожи и покалывания в руках, когда их взглядам случалось столкнуться. Просто гордая. Всегда была такой.       Мельчайшие капельки пота покрыли лоб, и появилась необходимость облизать пересохшие губы. Нет, все кончено. Брюс уверен, что девушка уже давным давно забыла о нем, о тепле его ладоней, обнимающих ее плечи в холодные вечера, о нежных поцелуях в макушку. Как прежде, уже никогда не будет. А на остатки его чувств…плевать. Сегодня он снова уйдет в отрыв и зальет горчащий осадок алкоголем.       — Никогда не слышал о нем раньше. В этом ли не прелесть? Звони остальным. Сегодня мы идем покорять новую вершину.