Искусственная любовь

И я, и ты, моя дорогая, далеко не раз слышали ту историю, в которой плохой мальчик влюбляется в непокорную ему хорошую девочку, и ей обязательно удаётся пробудить в нём то самое тёплое чувство, благодаря которому непременно меняется его взгляд на мир, всплывает доброта, нежность и терпимость, навсегда отталкивая все грешные стороны его характера в прошлое. В своей собственной же истории, не похожей ни на ад, ни на сказочную жизнь, ты имела лишь хорошую девочку-себя и плохого парня-Чонгука, в то время как любовь потерялась где-то в глубокой пропасти между периодом, когда он самоотверженно падал к твоим ногам, давая клятвы в верности, и периодом, когда золотистая дымка перед глазами рассеялась, и появился тот же прежний Чон Чонгук, рядом с которым тебе было не столько противно, сколько боязно за свою собственную жизнь. Чонгук же ничего страшного, плохого или неправильного не заприметил: в его понимании «изменился» — значит скурил пять сигарет вместо семи за день, выпил не водки, а хлестанул десятку банок пива, не ударил, как он это делает в «своих» компаниях, по-пацански, а просто обругал этажами всяких существующих и не существующих матов, чтоб в следующий раз не повадно было. Юноше было вполне комфортно, и со временем та «любовь», которая фонтаном лилась с его уст красивыми, трогающими речами, превратилась в узкий набор всего нескольких вещей: грязно поцеловаться, показаться на людях, потрахаться и не ходить к шлюхам. А когда тебя такой расклад вещей не устраивает, просто поставить на место, коль он среди вас двоих мужчина, и, стало быть, главный. К сегодняшнему дню между вами не осталось ничего светлого, но Гук упрямо звал это про себя любовью и уже насильно не позволял выходить никуда дальше порога подъезда без него, так что оставлял проводить дни и ночи в пустой квартире, наедине с гадким одиночеством. В десять вечера его стабильно и поблизости с домом не было, так что именно в эту ночь, именно сегодня ты наконец решилась на побег. Да, у тебя трясутся руки и дрожат колени, однако нет никакого желания или смысла продолжать такую жизнь, которую и жизнью-то назвать сложно. Собрав в кулак всю свою волю, все свои силы, ты стояла на шатком подоконнике, мёртвой хваткой вцепившись в оконную раму и ударяясь макушкой о форточку, и глядела с третьего этажа вниз, на сырой тротуар ночного города, блестящий водой, которую оставил дневной дождь. То, что нужно было сделать, даже сейчас казалось полнейшим безумием, однако другого выхода, как и пути назад в прошлое, не было. — Прыгай! — крикнул Юнги — молодой сосед из квартиры снизу, которого ты попросила о помощи, а он предложил только такую — спрыгнуть к нему на балкон, пока Чона не будет дома, ведь заявлять в полицию ты не хотела, а взломать дверь спустя месяц так и не вышло, к тому же с охранником здания твой парень был в хороших отношениях. Это был в любом случае последний шанс, единственный рывок и манящая возможность зажить иначе, и ты не могла позволить ей бесследно ускользнуть. — Мне страшно… — шепчешь ты и перекидываешь одну ногу наружу, заодно убирая волосы с лица, а Мин в который раз тянет к верху руки. — Быстрее! Вторая нога тоже на улице, и в теле появляется первая дрожь от холодного ветра, будоражащего кожу и кости, но ты уже не так напугана. Звуки из внешнего мира становятся тише, пульс ненадолго совсем замирает, а в ушах поднимается такой звон, что хочется мгновенно бухнуться в обморок и потерять сознание. Ты соскальзываешь с подоконника, и то движение, что и есть сама жизнь, возобновляется, пульс подскакивает до максимума, веки сами смыкаются друг с другом, а ты летишь вниз, чувствуешь под ногами только пустоту, и теперь знаешь точно: у живых людей никогда не вырастут крылья.

***

Гук удобно расположился на диване Хосока, заваленный пустыми жестяными баночками из-под пива, крошками от чипсов и обёртками от каких-то сосисок на животе. Он не был особо пьян, но кратковременное забвение хорошенько стукнуло прямо в голову, отчего он не помнил уже ни себя, ни тебя, ни чего-либо ещё в этой жизни. Хосок ещё пытался о чём-то говорить, а если честно, то чесал языком как проклятый, и от него уже болели бы уши, не будь писклявый звук в них столь оглушителен. Ещё через пару часов они просто сидели на полу перед оставшейся едой и кушали, без внимания пялясь в какую-то передачу по телевизору, и тогда Чонгук вдруг очнулся — вспомнил, что оставил дома девушку. — Ой, — он попытался встать, но его занесло, — мне же нужно идти уже. — Зачем? — спрашивает Хоби и пытается жестом руки яснее обозначить вопрос, но из его пальцев вылетает недоеденная сосиска, и парень ещё несколько секунд наблюдает, как она укатывается под диван. — Т/И ждёт, — говорит он так невинно, будто всю сознательную жизнь был примерным семьянином. Будто хоть кого-то, кроме себя с пивом в руках, ещё любил. — Только не делай вид, что тебе есть до неё дело, — Хосок закатывает глаза и запускает пятерню в винного цвета шевелюру, зачёсывая длинные пряди со лба на затылок. — Закройся, я же люблю её, я изменился, — он облокачивается на стену и даже не смотрит на друга, потому что физически не способен сфокусировать на чём-то рассеянный взгляд. — Если бы изменился, то тут и ноги твоей не было бы, — резонно замечает Хоби. — Так что нихера ты не изменился, Гук. Всё тот же распиздяй. И Гук, едва в сознании и едва стоящий на своих двух, наконец понимает, что с отсутствием в своей жизни тебя меньше её любить он не станет, а видеть твою кислую мину изо дня в день было весьма скверно, так что игра эта нисколько не стоит свеч, и гораздо лучше для вас обоих будет вернуться туда, откуда всё началось, а уж потом он просто оставит положение вещей таким, какое оно есть. И после этого Чонгук ничком валится на пол возле своих кроссовок.