Искусственная любовь

Мы сидели за столом в узкой кухоньке, обложенной кучей коробок, заполненных рамками с фотографиями, посудой, стеклянными шариками, которые я привозил в прошлое Рождество, и чем-то ещё, несомненно принадлежавшем ей. Всё — вещи Т/И. Эта кухня, эти стены, полы и вся квартира в целом опустились под тяжёлое одеяло молчания, вечной тишины, которой с недавних пор здесь жило абсолютно всё. Это не те яркие персиковые шкафчики со скрипящими дверцами, не то окошко и не та лёгкая шторка, которая всё лето болталась над плитой от ветра, не те пузатые кружки и кастрюли, высокий, от и до забитый магнитами холодильник, и не та девушка: не те глаза, не те жесты, не то поведение. Я пил чай со своей бывшей невестой, но не узнавал в молодой особе напротив себя ни единой черты той личности, в которую однажды беспамятно влюбился. Моя Т/И была бойкой, жутко упрямой, извечно уверенной в самой себе и своих действиях и никогда не уступающей другим в чём-либо. Она не носила маски: злится — показывает это, грустит — ни с кем не разговаривает, ревнует — хватает за руку и уводит, радуется — её счастливый смех слышится в радиусе нескольких километров, а яркая улыбка оживляет что-то доселе спящее внутри, заставляет солнце вставать, звёзды — сиять, море — буйствовать, а меня — любить и любоваться. Я всегда понимал, что смогу стерпеть не самые радостные моменты, потому что наполненных волшебством у нас было гораздо больше, и никакое осуждение, никакие перепалки, ни одно живое существо не могло заставить меня отказаться от неё. Её образ всегда сверкал, блестел, искрился золотыми огоньками, но был, как я недавно понял, не вечным. Она никогда не была идеальной, и я таким не был, но явившаяся мне истинная её личина оказалась совершенно непохожей на того человека, которого я знал прежде. — Тэ, — слабо зовёт она, пряча лицо в волосах, а пальцами вертит в ладонях кружку с остывшим чаем. — Спасибо, что… Ну, помогаешь. — Мне не трудно, — тут же безэмоционально отчеканиваю я и тоже прячу глаза, но уже в своей кружке, желая утопить обвисшее неловкостью напряжение в горьком чёрном чае. Конечно, помочь перевести её вещи мне было не в тягость, ведь и машина есть, и помощи своей не жаль, но я никак не рассчитывал столкнуться с настолько натянутой обстановкой. Тем не менее, я ни о чём не жалею. Она более ничего не говорит и продолжает изредка давиться холодным чаем, в который явно пересыпала заварки, а я с любопытством разглядываю немного нового для меня маленького человечка на старом деревянном стуле передо мной, и впрямь кажется, что с этой девушкой мы никогда не были знакомы. У неё большие, но всегда прикрытые веками карие глаза с янтарным переливом, пушистые ресницы, обрамляющие их, а ниже — маленький нос, чуть пухлые, мягкие щёчки и полные малиновые губы, через которые она немного неровно вдыхает в рот воздух. Как не вовремя её сморил насморк. Она ведёт себя так скромно и несмело, что я уже начинаю забывать горячие, влажные поцелуи, что не раз оставлял на её губах и сладкой коже, и мелкие бордовые отметки на ключицах, кажется, также стали лишь сном, а любимые мной крепкие, вязкие родные объятия и вовсе стёрлись с плеч, рук, талии, не осталось никаких их видимых следов даже на коже. Я вгляделся в то, как она расположилась на стуле, точно загнанная в угол жертва, и вспомнил её же одним тёплым майским днём, когда мы попали в полный людей вагон метро, чтобы доехать до далёкого от нашего дома паба, в котором после провели уютный вечер в компании терпкого алкоголя и, конечно же, друг друга. Но кое-что из этого дня весьма явственно бросилось мне в глаза и напомнило то, что я лицезрел сейчас. Тогда, в метро, будучи зажатой людьми и моим туловищем на сиденье, она выглядела в точности так же: словно напуганная дикая лань в капкане у хищника. И в тот миг я не мог обнять её, не мог прижать к своему боку и взять за руку, поэтому до самого конца поездки она такой и оставалась, но этой перемены я совсем не понял, не обратил внимания и решил навсегда оставить в прошлом. Возможно, изменения начались ещё тогда. А ведь сейчас уже октябрь… — Что ты делаешь? — спрашиваю я, видя, как её тонкие пальцы с силой сжимают ткань длинного рукава растянутой домашней рубашки и мнут её в несколько раз до натяжения вокруг запястья. — Всегда так делала, — на секунду расслабившись, она смеётся и смотрит на свои руки. — Привычка. Привычка. Но я никогда не видел этого. Может, недостаточно пристально смотрел? Но ведь у нас было одиннадцать месяцев, и она точно знала всего меня, как облупленного, а я только после расставания открываю для себя её постоянную привычку? — Слышал, Чолю стало лучше? — специально говорю я, чтобы заставить девушку отвлечься хоть на что-то, расслабиться и понять, наконец, что она находится в компании своего бывшего парня, а не первого проходимца с улицы. Чоль — её старый пёс, который недавно попал в эпицентр небольшой аварии, отчего сломал одну переднюю и одну заднюю лапы, и я лично не раз возил его вместе с Т/И в ветеринарные клиники. Пока девушка тихим голосом ведала мне о состоянии собаки, я принялся рассматривать её: лицо, мимику, направление взгляда и жесты. О самочувствии Чоля я знал и сам: навещал его за несколько дней до нашей встречи, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Говорила она тихо, однако не так, словно к её лбу приставили дуло заряженного пистолета, и в голосе больше не было дрожи; также она пропала из пальцев. Я смотрел, смотрел и видел, что я, судя по всему, знал совершенно не того человека, а сущность того, который был рядом со мной, так и не заметил. Своими собственными руками я на протяжении одиннадцати месяцев лепил идеальное в своём понимании творение — мраморную скульптуру, не лишённую ни прекрасного, ни отталкивающего, однако всё-таки совсем не живую, совершенно не отражающую внутренний облик той, которую я знал лишь внешне. Безусловно то, что я был слеп, но почему тогда настолько гибким пластилином в моих руках была она? Она всегда молчала, а я, не зная истины, рассказывал ей про саму себя, но в ответ не получал никакого отрицания. — Т/И, — выпаливаю я, выкарабкавшись из омута размышлений. Она поднимает голову и смотрит на меня почти так же, как смотрела всегда, и сейчас мне уже совершенно неясно, настоящий ли это взгляд или очередная фальшь. — Всё то время… ты притворялась? — Из-за тебя же, — смеётся она. — Ты хотел, чтобы я была такой, а я просто не сопротивлялась. — Почему? — Потому что я влюбилась в тебя, Тэхён. Да, это было глупо, но ты нравился мне любым. Таким, каким ты хотел быть. — Как у тебя вообще получалось? — Не знаю, — она опустила глаза и взяла в руки мои пальцы, начиная осторожно перебирать их между своими. Ещё одна привычка. — Но мне, наверное, всё-таки лучше быть собой. — Конечно! — буквально кричу я, ведь внутренний порыв, зовущий открыть ей глаза, вернуть всё на свои места и хоть что-нибудь исправить, был сильнее спокойствия. — Жаль, что настоящую меня ты так и не увидел.

***

Ступая на хрупкие сухие листья, я медленно шагал по каменной дорожке в пустом парке, через который любил ходить в свою новую квартиру. Мне было спокойно от мысли, что теперь течение жизни переменило направление в более менее правильную для нас сторону, и хотя уже совершённые ошибки не исправить, можно не совершать подобные им новые. Отныне не будет никаких фальшивых образов. Я — это я, ты — это ты, и пусть каждый из нас будет просто собой.