Подлинное величие

Папирус был обескуражен. Сегодня Андайн строгим и торжественным голосом обещала ему наиважнейшую тренировку за весь период его обучения. И он, конечно же, предвкушал долгожданный урок ведения настоящего боя. Конец скучным упражнениям! Конец «новичковой муштре»! Уж сегодня-то, думал Папирус, он наконец сразится с Андайн; он наконец сразит её в битве, покажет ей, всей Страже, всему Подземелью: вот она, воплощённая сила и мощь! Вот он, достойнейший среди достойнейших! Каждое усилие, каждый шаг на этом тернистом пути вмиг станет не напрасным и сегодня, именно сегодня приведёт к цели! Душа Папируса кипела, горела и билась в дрожи ожидания. Но стоило лишь переступить порог дома Андайн, как его словно бы ударили изо всех сил по черепу. Со спины. Или облили ледяной водой. Его наставница, сверкая почти что хищной улыбкой, сжимала в руке… поварёшку! А вместо привычной скелету брони на ней красовался домашний костюм с повязанным поверх него передником. – Ну что, Папирус, готов к самому важному уроку, а? – подмигнула Андайн, но тут же осеклась. – Не вижу в твоих глазницах привычной страсти и задора! Тебя что-то не устраивает? – с этими словами, прозвучавшими по-дружески угрожающе, она подалась вперед. Папирус был обескуражен. – Андайн! – вскричал он. Голос за долю секунды сорвался в дребезг. – Ты что, собираешься драться со мной этой поварёшкой и в этом фартуке, чтобы мне поддаваться? Чтобы я так легко победил? Ты собираешься пойти против моих принципов?! Улыбка исчезла с лица Андайн. На миг Папирусу показалось, что она… смутилась? – Нет, – сказала она. – Я буду учить тебя готовить! У Папируса отвисла челюсть. – Ты будешь учить меня… чему? – только и смог сказать он. Все его ожидания и домыслы схлопнулись в одну вспышку и оставили после себя обрывки незаконченных мыслей. Представить себя склонившимся над кастрюлей или котелком получалось смутно. Да какой вообще уважающий себя страж на самой важной тренировке в своей жизни будет одет в фартук, а не в латы?! Уж не поваром ли его Андайн собирается брать в Гвардию? Если это действительно так, то Папирус даже пообещал себе на неё обидеться. – Готовить! – оживилась Андайн. Она воздела поварёшку к потолку и вдруг заговорила так громко и так раскатисто, как обычно могла говорить только на смотрах войск или парадах. – Горячая вкусная еда наполняет уставшего воина новыми силами! Заставляет подниматься и стремиться к новым свершениям! Поднимает боевой дух! – резко встав вполоборота к Папирусу, Андайн ткнула в него поварёшкой. – И ты, Папирус, лучше всех, кого я знаю, способен заставить боевой дух воспрять! И сегодня будет твой первый шаг к тому, чтобы ты в совершенстве овладел своим уникальнейшим умением! За этим последовал столь громкий клич, что задрожали, кажется, даже окна. Пару секунд Папирус с сомнением смотрел на широкую улыбку Андайн, на сверкающую поварёшку в её руке, на фартук, который сбился и сейчас был похож не то на боевой стяг, не то на плащ. Снова попытался вообразить себя готовящим какое-то блюдо – и на этот раз ему вдруг представились жаркий огонь, бурление чего-то аппетитного в кастрюле, ароматы, раззадоривающие уставших соратников… Взгляды, сверкающие удовольствием. Улыбки. Слова благодарности. Конечно же, все до единого пойдут в бой именно за ним. За тем, кто воодушевил и вдохновил; за тем, кто придал сил не только словами, но и делом – пусть и таким простым на первый взгляд. Да, пусть это всего лишь тарелка супа – или лазаньи, или, на худой конец, спагетти, – но в неё будет вложено столько любви, что съевший её будет защищён от любого несчастья, будь то дырка на носке или вражеская стрела. Гордо вскинув голову, Папирус выхватил у Андайн поварёшку и, вытянувшись в струнку, воскликнул: – К величайшей тренировке всей моей жизни полностью готов! *** Нести тарелки одновременно в руках, на плечах и даже на голове, ни капли при этом не проливая, мог только Папирус. Да ни от кого больше и не ожидали такого феерического выхода, сопровождаемого каждый раз новым кличем – радостным или боевым. – Нья-ха-ха! Это блюдо расплавит своим жаром ваши сердца, даже если у вас их нет! – с этими словами Папирус кинул взгляд на брата. – Угощайтесь! Поставить на стол полную тарелку, ничего из неё не выплеснув, тоже было по силам одному лишь Папирусу. Расставив обед (или ужин – на часах высвечивалось пять часов пополудни), он уселся на привычное место рядом с Сансом. – Кэп, а сам почему не ешь? – подмигнул ему Догамий, кивая на пустующее место на столе. Остальные стражники, оторвав взгляды от еды, все как один бросили заинтересованные взгляды на Папируса. – Да, Папирус, – подхватила Догаресса. – Ты постоянно готовишь для всех нас, но так редко ешь сам. Почему? Улыбка, появившаяся на лице Папируса, сверкнула так, что её, кажется, сумел уловить даже Догго – навострил уши и едва заметно повёл носом. – После трудного дня вы измождены! Вы устали, и ваш дух упал! – скелет поднялся со стула и продолжил: – Но кто, если не великий Папирус, придет вам на помощь? Я готовлю для вас эти блюда, думая о ваших горящих глазах! О ваших горячих чувствах! Ваше вдохновение оживает, когда вы наслаждаетесь вкусом еды – а моё оживает, когда я смотрю на вас! Потому что моё вдохновение – в вашем счастье! Папирус сел. Глазницы его сверкали восторгом. – Молодец, бро, – шепнул Санс. – Спасибо! – похвала брата заставила Папируса едва не дрожать от гордости за самого себя. – Долго эту речь заучивал? – Санс!!! Столовая взорвалась оглушительным хохотом стражников.