Another side of the darkness

Пронзительно светлые стены в неоновой подсветке люминесцентных ламп всякий раз давили на и без того загруженное сознание. Всё те же знакомые лица, всё те же едко-белые халаты, превращающие человека в живого призрака. Бессонные ночи постепенно превратились в стандартное расписание режима дня. И эта та незначительная жертва, которую Томас мог принести. А он ещё в неполные семнадцать лет решил для себя: если есть, чем жертвовать, ради той масштабной цели, которую преследовал сам юноша и ещё, как минимум, половина континента, значит единственное верное решение – отдать всё, что можно отдать. Жестокость окутывала своими холодными ядовитыми туманами это место, а вместе с тем и пожирала его обитателей. За долгие годы работы на ПОРОК, которая началась с тех пор, как совсем ребёнком Томаса забрали из дрожащих, но всё ещё теплых рук матери, парень твердо высек в своем мозгу и выжег на сердце святость миссии по поиску лекарства. В конечном счёте, выяснилось, что оказать в рядах «счастливцев», обладающих спасительным геном, юноша не сможет. Однако было слишком поздно. Вспышка не пощадила мать Томаса, калеча одним выстрелом сразу две жизни. Хоть и организация оставила его под своим равнодушным боком при условии, что он сможет быть полезен, непоправимый излом души продолжал терзать изнутри, выпивая последнюю возможность оставаться «сильным мальчиком», как учила мама. А может, жизнь не просто так сложилась именно в такой болезненный пазл, именно так и никак иначе? Может, это и было ключевым моментом в становлении личности Томаса, расстановке приоритетов, что дало ПОРОКу ценного квалифицированного сотрудника? ПОРОК чист, недосягаем для заразы, в то время как мир погряз в вязкой смерти. Бороться за идею, за спасение самих себя – непременно благородный поступок, если не вдаваться в подробности, не выяснять всю эту мерзкую подноготную организации. Игра непременно стоит свеч. Результат оправдает средства. И уж лучше уживаться со своей порочной совестью, чем гнить в соседней могиле от тех, кто обрёк себя на это, даже не попытавшись. Теперь, когда всё уже предопределено кем-то свыше, наверняка, тем же, кто послал все эти испытания Земле, нет смысла противиться. Ведь оправдать себя Томас сможет, только найдя лекарство. Сидя в одной из комнат организации, которую ему любезно выделили, парень в очередной раз нависал над кипой бумаг с различными результатами, которые противоречили сами себе. Мы, люди, живем в мире, где знаем практически всё, кроме самих себя. И этот факт продолжает пугать. Морщины натянутыми струнами проявлялись на его лбу всякий раз, как губы выдавливали затертое до дыр «чёрт». Вирус прогрессировал с новой скоростью и вероятность, что стены перестанут быть помехой, росла вместе с его силой. Теперь для того, чтобы пройти три этапа заражения требовалось в разы меньше времени. Испытания Лабиринтом закончились, так и не начавшись, поскольку Ава Пейдж посчитала, что на столь длительный процесс времени уже не осталось. Приходилось прибегать к иным мерам, более жестоким, резким, почти бесчеловечным. Отмыть руки от этого греха будет невозможно, но Томас и не стоял в очереди к вратам рая. ПОРОК шерстил улицы, вернее то, что от них осталось, в поисках иммунов, не замеченных ранее. К людям, работающим на организацию, возникало всё больше вопросов, и зачастую решались они не самыми безобидными методами. Голова уже зудела изнутри, потому что Томас явно застрял на одной точке, невероятно близкой к разгадке, но при этом непреодолимо далекой от неё. Будто ты связан по рукам и ногам в миллиметрах от финишной черты. И эта черта, до безумного близка, что чувствуется запах свободы, сладко окутывающий ещё теплящуюся надежду, должна быть пересечена. Достаточно сделать всего крохотный шаг, но... Но Томас не мог. Досада и злость на самого себя овладевали всякий раз, гранича между нервозностью и безумием. Сколько бы Томас не ворошил нескончаемый стог сена, треклятая игла не желала идти в руки. Нужен был шанс ухватиться, хотя бы за что-то, но перед юношей всё ещё белела гладкая стена, без единой зазубрины, отделяющая его от того, к чему стремится каждый человек – возможности выжить. Череду новых размышлений грубо прервал стук в дверь. Опомнившись, Томас потёр глаза, устало выдыхая: — Секунду, – ему нужно было хоть малейшее время прийти в себя, выйти из забытья, куда снова и снова его вгоняли нерешённые генетические задачи. Особенно Томас уделил внимание собственной переносице, которую тщательно массировал двумя пальцами, точно это помогло бы снять напряжение. — Её у меня нет, – донесся грубый голос, сопровождаемый едва слышным скрипом двери. Это был Дженсон, который любым своим появлением вызывал нескрываемое раздражение. Томас не знал, какие цели преследует этот мужчина, но они явно шли вразрез с его собственными. — Прибыла новая партия, а значит, ты наконец-то перестанешь просиживать штаны без дела, – с язвительной усмешкой заявил Дженсон, подмечая презрительный прищур Томаса, который только что принял удар ниже пояса. Собственные угрызения совести за то, что лекарство всё ещё не найдено, донимали каждую свободную секунду, а Дженсон и его вечные тычки в оплошности юноши лишь тушили кострище бензином. — Партия? Это так ты теперь называешь тех, кто способен подарить нам единственный шанс на спасение? – в висках пульсировал гнев от непонимания (да, он до сих пор не мог понять), почему с ни в чем невинными подростками, на чьи плечи и так ложится слишком тяжелый груз, обращаются, как с подопытными крысами. — Ещё одно слово, Салага, и я клянусь… – клятва застряла где-то поперек горла Дженсона, потому что все прекрасно понимали, что пока что он совершенно ничего не может сделать Томасу, ну разве что, заехать по физиономии, которая раздражала мужчину одним лишь видом. — Ты ведь у нас, как никто другой заинтересован в поиске лекарства, поэтому позаботься, чтобы Объект А5 оказался полезнее остальных, – на стол приземлилась светлая папка, по всей видимости, личное дело новичка. А слова гусеницами танка проехались по остаткам спокойствия. Чувство тревожного страха на доли секунды проявило себя, после чего было подавлено нарастающей агрессией. Томас сделал глубокий вдох и постарался успокоить себя, отвлекаясь на рифленую папку зеленоватого цвета. В дверной проём двое из подчиненных Дженсона втолкнули юношу. На вид лет семнадцати. Мгновенно оправившись от толчка в спину, Объект А5 выпрямился, оглядывая всё вокруг. Он невольно щурился, потому что к такому свету поначалу трудно привыкнуть. Потертая и явно поношенная одежда мешковато висела на его худощавом теле, а волосы непослушно ерошились на голове. Подросток то и дело облизывал потрескавшиеся губы, враждебно смотря по сторонам, не зная на ком стоит остановить свой взгляд. Страх и паника – единственное, что читалось в его мечущихся глазах. Как загнанный в клетку кролик, подросток неосознанно вжимался в плечи. Томас смотрел на то, с каким упоением и ухмылкой наблюдает Дженсон, и внутри пекло от потребности почесать свой кулак о седоватую щетину этой сволочи. Юношу уже долгие годы окружали эти монстры, чьи оскалы напугали бы самого матерого охотника. И с каждым разом эти эпизодичные вспышки жестокости оставляли свои тёмные отпечатки на его восприятии. С каждой последующей секундой попытка держать себя в руках превращалась в настоящее испытание. Тем временем новоприбывший иммун, сжимая кулаки, с какой-то подозрительностью и долей ненависти смотрел на Томаса. Пристально, не отрываясь, точно пытался загипнотизировать потенциального обидчика. В янтаре его глаз белой вспышкой мелькнуло странное подобие уверенности, словно подросток отогнал страшащие его мысли в дальний угол, выставляя напоказ лишь мужественную гордость. И лишь частое вздымание грудной клетки могло выдать его истинное состояние. Томас не испытывал к Объекту А5 жалости. Жалость – чувство эгоистичное, а в данной ситуации, властвующей над миром, приходится забывать собственное «Я». Только всеобщее «Мы» должно звучать из всех уст. Когда мы представляем себя на месте угнетенного, обиженного, пострадавшего, именно тогда жалость проникает щупальцами в то место, где по Библейским посланиям у человека душа. Сейчас же Томас ощущал лишь полное понимание того, что могло твориться с подростком, которого обрекают на неизвестность, ради всеобщего блага. — Постарайся не наворотить дел, Томас, некоторые ошибки не прощаются. Думаю, ты сам это понимаешь, – с этим неоднозначными словами, повисшими в воздухе, Дженсон вышел прочь, кивнув своим парням последовать его примеру. Томаса всегда поражало, с какой свойственной лишь этому уроду интонацией, мужчина способен коверкать фразы так, что волей неволей отыщешь в них подтекст. С уходом Дженсона подросток стал заметно спокойнее, но не сводил взгляда с Томаса, следя за каждым его движением с опаской. Конечно же, парень понимал, хоть «дяденьки с оружием» ушли, но самое ужасное приключение его жизни только началось. По ту сторону стен, в забытье и хаосе, было гораздо спокойнее, чем тут. Ведь там всё ясно, все опасности давно известны. — Ну что ж. Моё имя Томас. А ты у нас?.. – с оттенками ожидания произнес юноша, протягивая ладонь, которую не спешили наградить рукопожатием. Иммун недоверчиво оглядывал Томаса с головы до ног, точно сканируя на предмет возможной угрозы для собственной жизни. Последний не спешил отводить кисть, терпеливо дожидаясь ответа. Так или иначе, быть с пока ещё незнакомцем врагами Томас не собирался, да и обращаться к парню, как к какому-то эксперименту безумного ученого, его явно не устраивало. «Объект А5». Вот ещё. — Ньют, – коротко ответил парень, крепко сжав подаваемую руку. Контакт длился недолго, но Томас успел ощутить легкую влагу и стальной холод кожи Ньюта. Он выглядел серьёзным, задумчивым, от былой паники, казалось, не осталось и следа. Этот подросток явно вызывал у Томаса непреодолимое и, что хуже того, отнюдь не профессиональное любопытство.— Что это за место? И… и зачем я здесь? – с каждым новым словом голос его крепчал, но звучал всё ещё довольно тихо. Ньют определенно чувствовал усталость, но, несмотря на это, продолжал держаться ровно, заставляя собственные суставы быть немного сильнее, чем приходилось ранее. Глупо было бы рассчитывать, что иммун сдался ПОРОКу так просто. Каждый из ранее приводимых в организацию до последнего хватался за соломинку свободы, безуспешно идя ко дну озера. Было в этих детях нечто необъяснимое, что дано новой ступенью эволюции. Это поколение росло выносливее других, их стремление к жизни поражало. Быть может, не зря природа наделила именно их такой возможностью, быть может, планета отбирает именно тех, кто действительно достоин. Томас, относясь к этому поколению, обладал настолько же развитыми качествами, заточенными на единственную цель: остаться в живых. Разве что, конкретно ему не хватило лишь небольшой, но, пожалуй, самой важной составляющей: устойчивости к вирусу. И именно по этой причине, как и все иммуны боролись за право на существование, так и Томас. Но по иронии судьбы их методы противоречат друг другу, неизбежно сталкиваясь. Ньют переминался с ноги на ногу, периодически пошатываясь, словно лёгкое дуновение ветра способно подкосить его. Тем не менее, кажется, парень строго для себя решил, что не собирается оправдывать ожидания таких, как Дженсон, и больше не проявит страха. Давать противнику почувствовать собственную ничтожность, которая, хочешь не хочешь, ощущалась в этом огромном здании с новой силой, последнее, что Ньют мог себе позволить. Но Томас и не думал принижать значимость юноши. Каким бы ни были масштабы ПОРОКа, Ньют – один из немногих, кто имел действительно незаменимую роль во всем творившемся в этих стенах, а тем более за их пределами. — Садись, – произнёс Томас, указывая на причудливо изогнутый стул. Он старался казаться радушным и показать, что он на стороне Ньюта, как бы то ни было. — Здесь тебе совсем нечего опасаться, – чтобы Томас не хотел изобразить, глупая и совершенно неуместная улыбка явственно озаряла его лицо. Ньют приподнял одну бровь, видя старания своего «надзирателя». Однако теперь это куда менее походило на похищение и пленение. Как ни странно Томасу удавалось его чем-то зацепить. Он ведь почти сразу показался ему куда более приятным типом, нежели все встретившиеся в организации до этого. У Ньюта это было где-то на подсознательном уровне, что-то вроде инстинкта, как и у любого другого. Ведь встречаются люди, которых за версту хочется обойти, хоть ты видишь их впервые, от таких словно несёт угрозой. А бывает наоборот, когда что-то непреодолимо сильное тянет тебя в странный неизвестный омут, хотя стоило бы быть рассудительнее. Ньют отнес Томаса ко второму типу. — А я и не боюсь, – с каким-то вызовом в голосе среагировал иммун, садясь на предложенное место. Да, чёрт возьми, Томаса определенно что-то цепляло в этом подростке. Возможно, дело в эстетичном британском акценте, который только сейчас коснулся ушей. А, быть может, в манере поведения в целом. Было у Ньюта нечто особенное, выделяющее его из сотен прочих. Его движения, плавные черты лица, даже это нервное покусывание губ складывали полноценную картину, привлекающую совершенно беспардонные взгляды. А грубая ткань мятой одежды, сидящей не по фигуре, каким-то образом лишь подчеркивала какую-то неповторимость. У Томаса не было сомнений в отваге Ньюта, просто эти, так сказать, подготовительные, подводящие разговоры всегда давались ему с трудом. Одно неверное слово, один шаг вправо или влево приравниваются к полному провалу. Всё, что творилось в ПОРОКе, и его, по большому счету, до сих пор порой доводило до мурашек, беспощадно атакующих спину. А на человеке, который впервые слышит о подобном, да ещё и вынужден впоследствии быть в самом центре событий, нетактично подобранные выражения, наверняка, оставят свои зарубы. — Знаешь, я понимаю, что сейчас тебя терзает уйма вопросов, но тебе нужно сначала… – начал Томас, не успев закончить мысль. — Нет. Сейчас. Я не буду играть по вашим правилам, пока вы мне всё не расскажете, – категорично отрезал Ньют, заставив Томаса невольно отступить назад и слегка нахмуриться. — Пожалуйста, – добавил он, выждав пару секунд, чем поверг Томаса в полное недоумение. Теперь голос Ньюта прозвучал так, как никогда ранее. В нём было столько тоски и мрака, но уверенности не убавилось. Всё занимательнее и занимательнее. Кажется, отложить разговор в долгий ящик не выйдет. — Ладно. Но постарайся воспринять всё правильно, – тяжело выдохнул Томас. — Ты находишься в последнем здании ПОРОКа, – юноше показалось, что говорит совершенно очевидные вещи, из-за чего захотелось оставить нехилую затрещину на собственном лобешнике, — и ты здесь не просто так. Вирус, бушующий за стенами, трудно не заметить, и моя задача найти лекарство. Только так планета будет очищена. Видишь ли, Вспышка нанесла Земле тяжёлые ранения, а если человечество как отдельный вид будет истреблено, то всё вокруг превратится в одно огромное пустынное поле. И это мало будет походить на песчаные курорты. А ты, Ньют, обладаешь геном, устойчивым к воздействию вируса, что дает в полной мере полагать, что лекарство всё же будет найдено, — Томас распалялся с каждым словом, наблюдая за реакцией собеседника, сохранявшего спокойствие. – Именно ты можешь стать совершенным прорывом и, как бы громко не звучало, спасти мир. — Ну, допустим, – произнёс Ньют, убедившись, что Томас закончил свою тираду. Иммун откинулся на спинку стула, и чуть прищурил глаза, отчего ресницы слегка дрогнули. — Если вы все здесь такие «добрые и пушистые», то почему вас не учат объяснять всё до того, как насильно притаскивать чёрт знает куда. Или, по-вашему, чтобы спасти человечество, нужно сначала потерять человечность? Этот вопрос окончательно толкнул Томаса в какое-то забытье. Впервые кто-то из испытуемых отнесся к вопросу с подобной стороны. До этого лишь какие-то пустые угрозы или грубые оскорбления, разносящиеся эхом по всем коридорам. Всем было плевать на то, о каких важных целях твердил Томас, не удивительно, ведь мало, кто способен на жертвы, ради потенциального, совершенно неопределённого и уж точно маловероятного «спасения мира». Спасти самого себя кажется куда более разумным, не так ли? — А по-твоему, ты бы на своих двоих добровольно притопал бы сюда, бросив всё, ради какой-то сумасшедшей организации? – усмехнувшись, парировал Томас, глядя, как Ньют растирал обеими ладонями щёки, отчего они мгновенно приобрели некую розоватость, оттенившую бледность лица. — Прости, но сейчас на кону слишком многое, чтобы предоставлять подобный выбор. Ньют впервые за всю свою недолгую жизнь ощутил царящую всюду безысходность. Ну, посудите сами, огромный небоскрёб с бешеным количеством охраны на каждом этаже, системы безопасности и звонкие сигнализации, кажется, что план побега превращается в какую-то сказку, которую рассказывают малышам перед сном. А даже если и удастся, то какой толк? Вне ПОРОКа, пусть Томас и твердит о каком-то там гене, Ньют не менее уязвим. Предположим, вирус его не тронет, но эта зараза вполне могла заглянуть в его дом, во время очередной убийственной прогулки по свету. И тогда всё, что останется – наблюдать, как самые близкие и родные лица искажаются в неистовых оскалах, а некогда светлые глаза покрываются чёрной вязкой плёнкой. Всё, о чём твердил Томас, казалось какой-то невероятной околесицей, и в другое время Ньют бы непременно покрутил пальцем у русого виска, но сейчас, похоже, что все вокруг свихнулись, и мир сам стал огромной невероятной каруселью, разгоняющейся с каждым оборотом. — Просто скажи мне сразу, что меня ждёт? – Ньют взглянул на Томаса исподлобья, отчего лицо его подсветилось бледностью и худобой. — С моим прошлым уже расправились, дай мне хотя бы какую-то уверенность в будущем. Что бы там ни было. Было видно, что Томас замялся, будто сам ещё не знает всего того, что ожидает за поворотом судьбы. А может, он просто не хотел распространяться ни о чём подобном. В самом же деле Томаса окутывал мрак сомнения. Он один из немногих мог точно расписать, какие испытания ждут это молодое неокрепшее тело. С другой стороны, Томас ещё не мог загадывать, что Ньют сможет им подойти, ведь если бы каждый иммун мог быть именно той затерявшейся строкой в рецепте к лекарству, то планета давно бы очистилась от вируса, точно под горячим душем в конце тяжёлого трудового дня. Было бы чудно, окажись Ньют особенным из особенных. Томас желал этого больше, чем чего-либо. Но отчего-то это заставляло где-то внутри всё сжиматься. Ньют сломается, определённо. И Томас не хотел собственноручно кромсать жизнь этого парня. — Что тебя ждёт?.. – Томас многозначительно потер подбородок, отчего, буквально, источалось ощущение его невероятной мозговой активности в данный момент. — Ну, для начала, здоровый, крепкий сон, а потом уже посмотрим, – юноша подмигнул Ньюту и улыбнулся, делая пару шагов навстречу. Томас хлопнул парня по плечу, как-то по-родному, будто они уже сто лет неразлучные друзья, просто за долгой войной забыли это. Сей жест несколько разрядил обстановку, но Ньют всё ещё казался чрезвычайно серьёзным и задумчивым. Да, собственно, а чего стоит ожидать от человека, которого толкнули в пучину неизвестности, не спрашивая о его желаниях на этот счет. Ведь они бы шли вразрез с их собственными. — Пойдём. Сперва крохотная процедура, а потом обещанный мною отдых, – Ньют запрокинул голову, чтобы отыскать глазами Томаса, который уже стоял за его спиной, сжимая уголки спинки стула. — Я обещаю, что всё будет в порядке. Если ты ещё не понял, то убивать нам тебя совершенно невыгодно, – Ньют усмехнулся, глядя снизу вверх на лёгкие мимические морщины в уголках глаз его нового знакомого. А Томас впервые увидел подобие улыбки. Ему показалось, что грань между ними должна быть разрушена так скоро, что время до этого момента теряет значимость. Выйдя из кабинета, Ньют не уставал изучать длинный коридор, который убегал в какую-то далекую реальность. Казалось, чтобы его преодолеть не хватит и жизни. Масштабы человеческих возможностей поражают. А если учесть, что многие наши потенциальные способности таятся от нас самих, то даже жутко становится находиться среди людей. Хотя Ньюту и без этих размышлений было не по себе среди всех этих белых халатов, костюмов. — Не отставай, Ньют, – Томас обернулся, окликнув парня, и кивнул головой по направлению движения. Вырванный из легкого замешательства Ньют быстрыми шагами заспешил вдогонку. Отстать – последнее, что хотелось в этом огромном лабиринте. — Куда мы? – по праву поинтересовался Ньют. — В лабораторию, – коротко ответил Томас, уверенно ориентируясь среди дверей и поворотов. — Меня посадят в клетку с лабиринтами или что-то типо того и будут наблюдать, как быстро я доберусь до сыра? – с едкой иронией произнес Ньют. — Очень остроумно, – саркастично заявил Томас, переглянувшись с парнем, в глазах которого искры вызова не ослабевали ни на миг. Ньют выглядел менее напряжённым, словно эта атмосфера, недавно до боли давящая на виски, растворилась, как сахар в крепком утреннем кофе. Да и сам Томас всем своим видом, похоже, как-то положительно влиял на ментальное состояние юноши, а тот в свою очередь оказывал ту же услугу. Всё мерзкое уходило на задний план и терпеливо ждало своего череда, чтобы подсолить всю эту картину. Всё же апокалипсис не лучшее время налаживать личную жизнь. А, как известно, кто ждёт, тот всегда дождётся. И, кажется, час пробил. Коридор наполнил громкий вопль, граничащий с криком тяжело раненного человека и звериного неистового рёва. Но никто даже не замедлил шаг, словно это лишь нотки симфонии Бетховена. Только Томас и Ньют замерли, точно их обувь закатали в застывающий цемент. Последний вглядывался в коридорную даль, ища источник звука. Вопль повторился, кажется, даже с новой силой, но теперь отчётливее слышалась человеческая речь. Спустя мгновения появились три силуэта, стремительно приближающиеся к парням. Ещё через секунды стало ясно, что одного из них, того, который находился в центре, куда-то вели. И, судя по крикам, ему туда не очень-то хотелось. Он отличался от двоих других. Его одежда была совершенно обычной, в то время как те были в каком-то серьёзном обмундировании. У каждого на поясе была кобура, а чёрные ботинки неприятно топали в унисон. — Пожалуйста, я больше не хочу, – голос разрывался, цепляя высокие частоты. Гортанный звук уже был с хрипотцой, вероятно, от долго крика. Раскрасневшееся лицо украшала ссадина, а вспухшие вены на лбу, словно своеобразная диадема довершали картину не самыми радужными мазками. — Мама! Мама, ты слышишь?! Забери меня, мамочка, – рыдания полностью игнорировались. Ньют смотрел на искажённое болью лицо, как стало ясно теперь, когда они проходили мимо, молодой девушки, которая рыдала без единой слезы. Неужели их и впрямь можно выплакать? Она отчего-то не могла идти, потому что ноги её безжизненно влачились по полу. Девушка не пыталась высвободить руки, под которые её крепкой хваткой держали. Скорей всего она была истощена, и было видно, что даже слова давались ей с трудом, ведь жилы на её шее напрягались от каждого выброшенного в пустоту безразличия слова. Томас, не отрываясь, следил за всем этим. Ньют взглянул на него и, успокаивая сам себя, нашёл в его лице отголоски сострадания и, кажется, некоторого чувства вины. — Я должна быть там! Моя мать там совсем одна! Они прикончат её! Умоляю, кто-нибудь, – она с трудом повернула голову в сторону, где стоял Ньют, словно его и искала, – помогите. Последнее слово было почти неразличимым, а, может, юноша был слишком поражён, что звон в ушах затмевал всё. Но сколько отчаяния вобрало в себя лицо той девушки. Сколько боли она вынесла, что та стала её неотрывной частью, ведь будто бы исходила из её тела каким-то невероятным невидимым туманом. Последнее слово вобрало в себя всё, в том числе и её силы. Дальше девушку буквально влачили. Голова её безжизненно опустилась, изредка вздрагивая из-за широких шагов тех мужчин в обмундировании. В голове Ньюта скопилась масса вопросов, но ни один отчего-то он не мог произнести, точно язык отказывался участвовать во всём этом до жути пугающем мероприятии. Зрачки Томаса метались из стороны в сторону, точно он вот-вот совершит нечто необдуманное, о чём придется пожалеть почти сразу же. Но тело продолжало бездвижно стоять, пока внутри что-то, очень важное и уже давно трещащее по швам, рвётся. Люди вокруг продолжали брести по своим делам, лишь изредка оборачиваясь на двух юношей, стоящих без дела посреди коридора. С каждым днём становилось всё более и более невыносимо ощущение собственной бесполезности и никчемности, неспособности помочь хоть кому-то, которое по капле разбивалось о стены сознания. Томас не мог спасти не только всё человечество, но и единственного человека, который нуждается в этом более, чем кто-либо. Эти мысли здесь презирались, потому что великие цели всегда более значимы, нежели локальные нужды. Ньют хотел знать, кто эта девушка, что стряслось с её матерью, куда её ведут и что сделают с ней дальше. Хотел знать не только потому, что эта картина всё ещё стояла перед глазами, вероятно, собираясь закрепиться в чертогах памяти, но и потому, что, похоже, то же самое может быть и его участью. Страх за собственную жизнь, та самая причина, по которой все эти люди до сих пор здесь, теперь стал основным чувством. Словно это место блокировало остальные эмоции. Может, всё лишь отголоски страшного сна, который по ужасному стечению обстоятельств не спешил заканчиваться? Но надежда проснуться дома да где угодно, лишь бы подальше отсюда, угасала с каждым мгновением. — Что… Что с её матерью? – Ньют вырвал обоих из оцепенения. В его поведении всё ещё читалась ошарашенность, однако он пытался казаться уверенным. — Я не знаю, – тихо произнёс Томас, едва шевеля губами, отчего слова граничили с шёпотом. — Нам нужно идти. — Стой, – крикнул вдогонку иммун, вновь оставаясь наедине с чувством какой-то незащищённости, в то время как Томас быстро удалялся. Но юноша не обернулся, продолжая намеченный путь к цели. Ньюту не оставалось ничего, кроме того, чтобы последовать за ним. Возможно, всё же ему удастся вырвать хоть немного информации, потому что пока её было крайне мало для того, чтобы немного расслабиться. Постоянная бдительность и недоверие поедали слишком много сил, которые, как исчерпаемые виды ресурсов, могли совсем скоро закончиться. Не трудно догадаться: Томас соврал. Он знал. Знал, что эта девушка была одной из первых, кто успешно перешёл к последней фазе испытаний, которая дала бы необходимое эволюционное изменение. Знал, что она просто сошла с ума, но и это не остановило людей ПОРОКа. А его попытки отстранить её от исследований отстранили его самого, перекрыв любое взаимодействие с «Объектом А1». Томас знал, что её не оставят в покое, несмотря на то, что смерть уже стучится в дверь её палаты. А ещё он знал, что зов о помощи был обращён именно к нему. Но теперь слишком поздно отступать. По крайней мере, так он хотел думать. Как только карточка коснулась затворяющего механизма, что-то внутри двери щёлкнуло, и Томас легко открыл её, пропуская Ньюта впереди себя. Как только он сам пересёк порог, а позади послышался щелчок, символизирующий долгожданную изолированность от всех вокруг, подросток, сложив руки на груди, пристально уставился прямо в глаза. Было не по себе, отчего Томас встал, как вкопанный. Впервые Ньют не осматривал новый, открывшийся ему уголок помещения, в котором столько привлекающих внимание деталей, способных нанести угрозу жизни. Кажется, для подростка основной угрозой всё ещё оставался сам Томас. Неужели он был так предсказуем, что даже почти незнакомый человек мог прочесть всё у него на лбу? Выжидающий взгляд каким-то томным огнём опалял веки. — Так что случилось с той девушкой, Томас? Почему ты так пытаешься что-то скрыть от меня, будто бы у меня есть путь назад? – Ньют говорил не спеша, обрамляя каждое слово неким укором. — По-твоему, я совсем придурок и ничего не понимаю? Тогда мне придётся тебя разочаровать – ты заблуждаешься, – Томас молчал, вероятно, ожидая дальнейшего развития этого монолога, ведь Ньют, кажется, был на грани того, чтобы выплеснуть всё комом скопившееся в середине грудной клетки. — Отвечай! – его голос чуть вздрагивал, а в тёмно-карих глазах наливалась злоба, имеющая все ясные корни, лежащие на поверхности. — Вы всё забрали! Всё: семью, свободу, дом, право на выбор, а теперь ты ещё хочешь отнять у меня рассудок? – Ньют распалялся, от чего на бледной коже появились розоватые пятна. Воздуха ему явно не хватало, поэтому тяжелое дыхание сбивало его слова. — Я так свихнусь, Томас. Ты должен мне рассказать, что здесь на самом деле творится. Прошу… – парень чуть поддался вперед, ища все возможные ответы в одном-единственном человеке, который ещё подавал для него какие-то надежды. — Ты видел и так слишком много, ясно? – Томас отчего-то почувствовал раздражение. То ли восприняв все эти слова на свой счёт, что сильно било по его и без того измученной совести, то ли в ход пошла защитная реакция, и вместо тактичной защиты он выбрал бестактное нападение. — Тебя послушать, так я должен был вывалить на тебя всю информацию, которой обладаю. Ты хоть понимаешь, насколько эта история запутанная и длинная? – ответом было молчание. — Кажется, нет. Я был на твоём месте, поверь, я знаю, что тебе несладко. Но… Ньют, тебе придётся научиться доверять мне, потому что больше некому, – юноша ещё несколько сократил расстояние между ними, видя, что теперь подопечный был совершенно растерян, а где-то в глубине его глаз проглядывало чувство вины. Томас был везде и кругом прав. И сейчас Ньют действительно ощущал себя полнейшим, как сам же выразился, придурком. Кажется, подобные испытания, даже его заставят потерять так кропотливо привитое самообладание. — Её имя Тереза, – Томас продолжал, желая убедить собеседника в своих словах, доказать, что он и впрямь заслуживает доверия, хоть это и долгий процесс, но сейчас же время шло с иной скоростью. В этом мире, где каждый миг мог стать роковым, день брался за три, если не больше. — Она попала сюда одновременно со мной, и, насколько мне известно, её мать была подвергнута воздействию вируса. Её обнаружили прикованной к батарее, когда Терезу забирали в ПОРОК. Так что, можно сказать, ей спасли жизнь, – «которую впоследствии присвоили себе» Томас решил проглотить эту фразу. — Сейчас её сознание теряет связь с реальностью из-за симуляций, которым её подвергают изо дня в день. Такова её судьба, и мы уже ничем не сможем ей помочь. — Сколько ей осталось? – Ньют притих, погружаясь с головой в оказываемое давление всеми этими ужасными вещами, о которых совершенно спокойно говорили ему. Что ж, он сам этого желал. Томас пожал плечами, отводя взгляд куда-то на светло-серые кушетки, обтянутые нетолстым слоем обивки. Освещение было более холодным, а приборы в ванночках с бледно-сиреневой жидкостью навивали мурашки. — Томас, ты исполнишь мою просьбу? – спустя недолгое время Ньют различил уверенный кивок, после чего продолжил: — Я хочу, чтобы мы заключили договор, – Томас с интересом смотрел на парня, чуть наклонив голову и приподняв одну бровь. — Я готов верить тебе, если ты пообещаешь, что не станешь мне лгать. Это, конечно, не самый надёжный способ, но выбора у меня, кажется, нет, – он слабо улыбнулся, протягивая руку. — Идёт, – Томас с хлопком коснулся ладони, крепко смяв чужие фаланги. Внутри отчего-то некоторые детали наконец-то встали на свои места, запустив шестерёнки некой странной и тёплой надежды, которая теперь стремилась заполнить всё пространство. Ньют, кажется, ощутил легкий прилив спокойствия, точно светловолосую макушку окунули в бочку с холодной водой. Мысли, норовящие раздуть голову до нереальных размеров, постепенно сдувались, а ладони потихоньку оттаивали. Нужно просто принять это всё как данность и тогда, возможно, этот ад закончится немного быстрее. Парень сидел на кушетке, нервно теребя собственный рукав. Он смотрел на Томаса, который с характерным щелчком натянул белые резиновые перчатки, отчего Ньют невольно сморщил нос. Запах химикатов обжигал слизистую носа до ощутимой рези в глазах. Томас стоял возле одного из столов, отделанных под металл, вскрывая необходимую ампулу и выкладывая на поднос инструменты, которые вот-вот будут использованы по назначению. Юноша поднял шприц, подставляя его бледному свету люминесцентных ламп, и избавился от лишнего воздуха внутри пластмассового цилиндра с разметкой. Обернувшись к Ньюту, он не обнаружил паники на лице подростка, что позволило одному из душевных камней упасть, облегчив ношу. — Будет немного жечься, – предупредил Томас, дезинфицируя участок кожи в районе локтевого сгиба. Когда тонкая безжалостная игла проникла под кожу, черты лица Ньюта исказились. Чуть поджатые губы дрогнули, и парень тяжело выдохнул. Густые неаккуратные брови комкали переносицу, а кулак невольно сжался. Увы, но «немного» Томаса не оправдывало своей малости, на которую рассчитывал Ньют. Когда какое-то вещество из шприца перетекло в синеватую вену, Томас приложил проспиртованную ватку к покрасневшей коже, которую пришлось потревожить колкой иглой. С каждой секундой Ньют чувствовал всё большее онемение внутри себя, а веки, казалось, стали тяжелее в сотню раз и мечтали накрыть собой потускневшие зрачки. Чуть придерживая спину иммуна, Томас слегка надавил, вынуждая послушное тело принять горизонтальное положение. Все мышцы Ньюта забыли о своих основных обязанностях и поддались неге, бродившей под кожей и разливающейся вместе с кровью. Томас сидел рядом, наблюдая за реакцией организма, и ожидал окончательного действия препарата, отчего Ньют должен был провалиться в глубокий сон. — Эй, – окликнул парень Томаса, не сводящего с него глаз, — знаешь, «Томас» звучит слишком официально и занудно. Я буду звать тебя «Томми», хорошо? – уголок губ Ньюта чуть дёрнулся, освещая лицо призрачной улыбкой. — Томми? Мне нравится. Звучит, как-то… – Томас запнулся, пытаясь подобрать верное слово, обжигающее кончик языка, но так и не желающее сходись с губ. — По-дружески, – опередил его Ньют, голос которого угасал, как спичка, которая совсем скоро истлеет, оставляя чернеющий уголёк. — Да. Да, именно, – Томас взглянул на юношу. Его глаза уже были закрыты, а ссохшиеся губы так и замерли не до конца сомкнутыми. Что ж, кажется, пора приступать. Томас теперь совершенно отчетливо ощущал то светлое и ранее не испытываемое в своей груди чувство, отчего руки переставали слушаться. Он глубоко вдохнул, а затем выпустил воздух обратно в пространство комнаты. Время пришло. Томас вживил в тонкую хрупкую и до снежной чистоты бледную шею, небольшой пласт, символизирующий, что Ньют, как и он сам, отныне собственность ПОРОКа. Обработав небольшую ранку, юноша решил остаться здесь, как минимум до того момента, пока сознание иммуна вновь не вернётся в чертоги черепной коробки. Ньют бездвижно лежал на прохладной кушетке, которая продолжала питаться его теплом, и если бы не невесомое дыхание, ощутимое легким ветерком на коже, можно было бы подумать, что жизнь окончательно покинула его тело. Томас, ведомый чем-то неразумным, коснулся пальцем запястья, ведя лёгким акварельным мазком вдоль линии отчетливо виднеющихся вен. «Томми» сладким отголоском мелькало в мыслях, а в груди разливалось розовеющее тепло.