Another side of the darkness

***

Послышался громкий противный звук, разбивающий на осколки и без того хрупкий сон, в который Томас провалился незаметно даже для себя. Туман постепенно отступал, давая глазам сфокусироваться и передать в головной мозг более или менее чёткую картинку. Перед юношей стол с лежащей на нём кипой неаккуратно разбросанных бумаг, вокруг до боли знакомое помещение с серыми бетонными стенами. Боль в спине только начинала расходиться, и, кажется, сегодня ему придётся несладко. Вчера Томас позволил себе задержаться в здании ПОРОКа подольше. Вернее, не позволил себе отступить и отложить на завтра то, что нельзя переносить ни на секунду. — Ты опять полночи копался в этой своей ерунде? – строгий голос привлёк внимание Томаса, он поднял взгляд и увидел Ньюта. Иммун скрестил руки на груди и, казалось, мечтал пробурить в своем друге огромную дыру укорительным взглядом. — Нет… Нет, – Томас нелепо протягивал гласные, а голос его был окружён сонной негой. Он всё чаще чувствовал себя первоклассником, которого отчитывают за первую принесённую двойку. — Я просто пришёл сегодня пораньше. У нас много работы и, вообще, время поджимает. Вирус прогрессирует, и вот-вот стены перестанут быть ему преградой. Я просто дол… – нелепую череду оправданий прервал жест Ньюта. Он указал пальцем на собственную щёку и кивнул, призывая обратить внимание на что-то. Только теперь Томас ощутил приставший к его лицу небольшой желтоватый лист бумаги. Мгновенно отлепив его от щёки, парень скривил губу в одну сторону и потупил виноватый взгляд куда-то к ногам Ньюта. — Слушай, мы с тобой не раз это проходили. Я говорил, что не буду участвовать во всём этом «мероприятии», если ты не будешь давать себе отдыхать? Раз двадцать. Или ты хочешь, чтобы это твоё лекарство было просто некому найти, и именно поэтому издеваешься над своим организмом, болван, – Ньют говорил спокойно и размеренно, отчего всё это ещё больше походило на нравоучения. Он прошёл внутрь кабинета, и дверь негромко хлопнула, изолируя их от внешнего мира. — Болван? Ты же прекрасно знаешь, что это не так, – отчего-то Томас возмутился. Возможно, всерьёз воспринял банальный словесный подзатыльник, а, быть может, хотел перевести все стрелки подальше от красно-белой круглой мишени на собственном лбу. — Большая часть людей и половины не поймёт из того, что тут, – он обвёл рукой все эти бумаги, которые значили для Ньюта ровным счётом ничего, — написано. — Ну, во-первых, это потому что большая часть людей уже давно ополоумела. А, во-вторых, будь ты хоть лауреатом нобелевской премии или же в одиночку найдёшь это ваше противоядие, для меня ты по-прежнему останешься болваном, – парень усмехнулся, и его губы расплылись в победной улыбке. Правда, она недолго освещала его лицо, и он вновь сделался серьезным. — Пообещай мне, Томми, что будешь ночами спать, а днём – работай, сколько влезет, – Томас тяжело выдохнул, подняв обе руки выше головы и лениво потянувшись. — С перерывами на обед, – немного подумав, добавил Ньют, отчего Томас вскинул одну бровь и демонстративно закатил глаза. — Ты серьёзно? – Томас уже почти открыто смеялся, чем ничуть не смутил своего собеседника. — Перерывы на обед – всё, что тебя волнует в то время, когда мы на пороге чего-то невероятного. Ты просто не понимаешь. Твои результаты поражают. Вот, что действительно важно. А сегодня – решающий день, помнишь? Последняя стадия, контрольное испытание. Это тебе здесь больше, чем кому-либо нужен здоровый сон и перерывы на обед, – Томас встал из-за стола и подошёл к небольшому окну, которое так и манило солнечным светом. Чтобы там ни случилось с Землей из-за этого беспощадного светила, оно по-прежнему будет влечь нас за собой, как путеводная звезда. Ведь, по сути, так оно и есть. — Ты прав, Томас, – собственное имя, произнесённое с непривычными резкими нотками, ударило по ушам, — я, действительно, ничего этого не понимаю. И не понимал с самого начала больше половины из всех твоих слов. Но я знаю точно: ты – мой друг и я здесь не для всех этих дурацких проверок, которые мне уже поперёк горло, а для того, чтобы присматривать за тобой, – в своём юном возрасте этот мальчишка говорил слишком по-взрослому. Его детство отобрала Вспышка, но она же вселила в его сердце огромное чувство ответственности за ближних. — Ньют, – только и произнёс Томас, чувствуя что-то среднее между счастьем и стыдом. Всё время до этого юноша не единожды ощущал замаскированную заботу, которой его лишили в детстве, отчего его всё сильнее влекло к Ньюту. С другой стороны он понимал, что должен давать что-то в ответ, должен оберегать друга от любых угроз. Понимал, но день ото дня подвергал его этим самым угрозам, день ото дня обещал, что скоро всё будет кончено, но лишь приближал Ньюта к самому главному испытанию в его жизни. Тут всё или ничего. Или Ньют справится и примет на себя мучения всех остальных, освобождая их от вируса, или его ожидает судьба тех, кто выделялся из иммунов до него. Последний день лабораторных проверок. Томаса одолевало волнение и наивный страх, как перед сдачей какого-то серьёзного экзамена, в животе неприятно свербело, а руки холодели при одной мысли обо всём этом. Ньют выглядел непоколебимым, точно слова «завершающий» и «решающий» потерялись в недрах его лексического словаря в голове и утратили значение. Томаса слегка лихорадило, наверняка, от недосыпов, в чём он сильно желал себя убедить. С каждым шагом, приближающим их к лаборатории, внутри лопались нервные струнки, как тонкие швейные нити. Вместе с тем, юноша и сам не мог понять, с чем связанно это состояние. Сколько подобных миссий было в его жизни? Пять? Десять? И отчего ни одна из них не вызывала столько эмоций? Результаты Ньюта и впрямь были удивительными и некоторым казались нереальными, а значит, всё должно пойти как по маслу, и уж точно не предвидится никаких накладок. Но мысли об успешном окончании подготовительной фазы лишь больше нагнетали панику. Томас с самого начала знал, что пути назад не будет, но сейчас хотелось развернуться, схватить руку Ньюта и увести его хоть к чёрту, лишь бы подальше от этого гиблого места. Есть ли на Земле сейчас хоть один непрогнивший островок? Даже если так, то бросать всё на половине пути будет неразумно и непрофессионально. — Всё в порядке? На тебе лица нет, – обеспокоенно произнес Ньют, продолжая следовать за Томасом. — Если хочешь, они не тронут тебя, – голос юноши звучал уверено, но вместе с тем иммун не имел и представления, о чём речь. — Что? – переспросил Ньют, заинтересованно вглядываясь в лицо собеседника. — Другие работники ПОРОКа. Если хочешь, то ни один из них и пальцем тебя не тронет, – в интонации Томаса было что-то необычное, непривычное для слуха. Он будто бы преобразился из юнца, который и в завтрашнем дне не может быть уверен, в мужчину с чёткими целями и ориентирами. — Ах, это... это вовсе необязательно. От этого места так и несёт чистотой, – Ньют поморщился, внезапно вновь остро ощутив запах хлорки с примесью какой-то ещё химической отравы, к которой уже почти привык, но если обращал внимание, то «аромат» чувствовался, как в первый раз. — Поэтому думаю, моя нежная бархатная кожа не пострадает, – уголки его губ поползли вверх, а в глазах промелькнула искра, которая подавила все тревожные мысли в голове Томаса. Конечно, не окончательно, но сейчас они хотя бы не действовали на нервы. Томас усмехнулся, немного помотав головой, точно указывая на нелепость данной остроты. Правда, теперь где-то под сердцем скопились тучные облака, словно Томас ожидал совершенно не такой реакции. То ли желание хоть как-то расплатиться за оказываемую поддержку и заботу, то ли нелепое чувство собственничества, будто чужое вмешательство могло разрушить их чрезмерно странную идиллию. Да уж... чертовски странная идиллия, но рассуждения Томаса о странном и нормальном волновали меньше всего. Весь мир сходит с ума и тут уже трудно отличить чёрное от белого, ведь все цвета канули в лету. Дверь закрылась. Понимайте, как хотите – любой из возможных вариантов правильный. В прямом смысле – дверь действительно захлопнулась, позволяя проникнуть в пространство комнаты лишь шестерым «счастливчикам» из ПОРОКа. С другой же стороны – Томас, подобно тому, как стальная перегородка отрезала их от внешнего мира, обрубил любой из возможных вариантов отступления. Теперь его жизнь однозначно разделится на «до» и «после». Но, если вдуматься, оглянуться назад или перемотать пленку, разве эта граница не легла давным-давно? Вероятно. Семя сомнения зародилось и разрасталось в геометрической прогрессии. Однако преданность тому, в чём тебя убеждали всю сознательную жизнь, и вера в правильность происходящего была прочна и непоколебима. И лишь сейчас отчётливо встал вопрос: «А правильно ли все это?» Правильно ли насильно забирать подростков от их семей? Правильно ли испытывать все эти на половину неизвестные препараты? Правильно ли топить всех подряд, лишь бы ухватиться за ту самую заветную соломинку? Ну, конечно, правильно. Это всё оправдается конечным результатом. Или нет? Тем временем, контрольные тесты достигали своего апогея. Паутины проводов, как терновый венок, обвивали светлую голову Ньюта, а неровные колебания изображённых на мониторе нитей позволяли любому из присутствующих проникнуть внутрь его черепной коробки. Каждое действие, каждое слово тут же фиксировалось двумя работниками, которые с серьёзными минами смотрели в собственные каракули. Снова едкое чувство, слегка пробивающее стену волнения и предвкушения заключения Авы Пейдж и Дженсона. Оно врывалось вспышками, подобно злосчастному вирусу, поражая ещё здоровые клетки. В его сердце ещё осталось место чему-то неземному и теплому, несмотря на все попытки окружения выжечь его дотла. Приборы ни на минуту не отстраняли от головы Ньюта. Изредка механическое пищание нарушало тишину так же, как и голос Авы, отдающей указания двум докторам. Они были немногим моложе женщины, их действия были будто доведены до автоматизма. Ньюту пришлось несколько раз усомниться в их принадлежности к человеческому роду, ведь они больше походили на роботов, созданных по людскому прообразу. Ньют не казался уставшим, измученным, забитым, он ни на секунду не позволял никому из присутствующих подумать о его недееспособности или испытать жалость по отношению к себе. Как и никогда прежде. — Что ж, мне все ясно, – эти слова были наиболее ожидаемыми за последние несколько часов, хотя никто не вёл счёт времени, кроме юных докторов. — Лидия, отключи оборудование и внеси все данные в базу. Вы свободны. Девушка умело и относительно быстро избавила Ньюта от его новой «короны», которую он совсем и не рвался примерить. Томас тёмным взглядом проводил удалившихся специалистов, неслышно выдыхая и на секунды приопуская веки. Комнату переполняла тишина, что было непривычным после звучного шума аппаратуры. Казалось, каждый чего-то выжидал, терпеливо позволяя времени утекать в бездну бытия. Похоже, один Дженсон был на взводе, вернее, он единственный, кто не скрывал этого. Потому что напряжение уже почти осязаемо завладевало пространством и песчинками ложилось на кожу. Ньют в который раз сжал высохшие губы, давая им немного необходимую влагу. А лампы, будто нарочно, подсвечивали силуэт Пейдж, обрисовывая контуры её одеяния. — Ньют, верно? – наконец заговорила Ава. Голос её лился мягкой и плавное волной, чем-то даже успокаивая и внушая доверие. Юноша кивнул, снизу вверх глядя на женщину. — Скажи, каково было жить за стенами? — Иначе, – коротко ответил Ньют. Он явно был сбит с толку. Конечно, он не в первый раз проходил подобные проверки, разве что без оборудования и под руководством Томаса, который в этот раз выполнял безучастную роль наблюдателя. Ко всем небольшим корректировкам теста Томас его подготовил, предупредив о них, да и вообще всё это отчего-то перестало казаться какой-то проблемой. Резко и в один миг превратилось в обыденный пункт расписания дня, что-то вроде вечернего душа или правила чистить зубы по утрам. И, тем не менее, Ньют не ожидал, что с ним будут пытаться откровенничать. Да и толку от этих откровений ноль, ничего уже не вернется назад. Некоторые вещи нельзя вернуть, и Ньют это знал. — Тут ты прав, – женщина улыбнулась, и с её лица сошло прежнее хладнокровие. — Но уверяю тебя, это временные обстоятельства. Впрочем, ты и сам всё знаешь, – она взглянула на Дженсона, который в свою очередь коротко кивнул, и никто кроме них не мог знать о сути их невербальных переговоров. — А твои родители? Они ведь всё ещё там? – Ава пристально смотрела на иммуна, словно без всякого оборудования уже давно самостоятельно вскрыла его черепушку и держала мозг на ладони. Казалось, нет ни одной вещи, способной укрыться от неё в уголках сознания. Ньют слабо дрогнул, услышав очередной вопрос, ответ на который мог держать лишь Дженсон и он сам. На мгновения в его взгляде засеребрилась ненависть, а ладони невольно впились в края кушетки. — Шутите? – Ньют усмехнулся, как-то неестественно и пугающе, и его черты будто окрасились в тёмные тона. — Если бы они были всё ещё там, уверяю вас, я отыскал бы способ свалить отсюда. И всё же я надеюсь, что им повезло больше, чем мне, и сейчас их души в далёком и свободном от грязи месте. — Увы, но издержки профессии не позволяют мне верить в сказки. Есть только два мира. И сейчас один из них нуждается в спасении от другого. В любом случае, я соболезную, – Пейдж кротко кивнула, но глаза её светились искренностью. Она лучше других понимала, о чём говорила, и вместе с тем это было лишь тем, к чему вынуждали обязанности. Женщина оглянулась в сторону, где стоял Томас, приподняв одну бровь. Тот прекрасно знал, для чего это всё. Абсолютно каждый вопрос прорисовывал в его голове ужасный эскиз ожидающей действительности. — А Томас? Что вас с ним связывает? – окончание вопроса было заглушено каким-то нелепым кашлем. Томас пытался схватиться за новую порцию кислорода, но организм упорно выталкивал его обратно, царапая гортань. Ньют закатил глаза, терпеливо дожидаясь тишины, потому что пытаться сказать хоть слово, было совершено бесполезно. Да и выражение лица Томаса стоило этого ожидания. — Так что ж вы у него лично и не спросите? – хитро прищурившись, ответил Ньют, не отводя взгляда от переполошившегося Томаса, походящего на взъерошенную большую птицу. — Томас нас давно не интересует, малец, – взял слово Дженсон, явно намеренно усмехнувшись в сторону юноши, который в это же мгновение выпрямился по струнке, смело принимая вызов. А где-то глубоко внутри Томас уже, крепко сжав кулак и не жалея сил, размазывал его о щёку Дженсона, — поэтому просто ответь на поставленный вопрос и не трать наше время. Кажется, помыслы Ньюта всецело совпадали с желаниями Томаса. Это мало чем проявлялось на внешнем уровне, но они будто были настроены на одну общую волну, недоступную обычным радиоприемникам. По какому-то неощутимому для присутствующих в комнате звоночку Томас сложил в голове целиком картину происходящего. Все эти вопросы… все они были нужны ПОРОКу не для банального удовлетворения интереса. Да и вообще, парень давно был научен, что здесь нет места бесполезным и пустым действиям, неотносящимся к делу и не несущим выгоду. И, похоже, последний из них не станет исключением. И самодовольное выражение лица Дженсона было дополнительным аргументом к правильности мыслей Томаса. Но неужели они способны на это? О да, ещё как. Томас, Ньют, Тереза и сотни прочих ни в чем неповинных детей были лишь пешками, с помощью которых люди из организации могли перемещаться по игровому полю. А, как известно, пешками жертвуют в первую очередь. Ньют должен был соврать, хотя это всё равно не имело бы смысла, ведь за каждым из них наблюдали. На протяжении всех исследований. — Я не знаю, – спокойно произнёс Ньют, смотря куда-то сквозь Пейдж и Дженсона. Томас выдохнул, чувствуя, что смятение внутри нарастает. Или же Ньют просчитал что-то на шаг вперед, или… нет, даже и думать не хотелось. — Знаю лишь, что он мне дорог. Какое это вообще имеет отношение? Просто… просто делайте, что вам нужно, – он замолчал, но в воздухе повисла недосказанность, словно парень ещё недоговорил. Но Ньют так и не размыкал губ. — Спасибо за честность, и не забывай, насколько ты важен для всех нас. Что ж, думаю, можно с уверенностью заявить, что испытание прошло успешно, вы согласны? – Ава Пейдж взглянула на Дженсона, который все с той же улыбочкой кивнул, а затем на Томаса, повторившего тот же жест, только с меньшей уверенностью, хотя, по сути, он был уверен больше любого из присутствующих. — Тогда завтра приступаем к основной части. Томас, подготовь его, да ты всё и сам прекрасно знаешь, – парень опустил взгляд на собственные ботинки. — Объект А5, – точно нарочно подобным образом обратился Дженсон, перебивая коллегу, — выйди-ка ненадолго. Ньют продолжал сидеть на кушетке, спокойным, но презрительным взглядом наградив говорившего. — Тебе что-то не ясно? Какое из слов «выйди» и «ненадолго» тебе непонятно? - мужчина начинал раздражаться, нервно растирая ладони, будто представляя между ними непокорного подростка. Ньют повернулся к Томасу, ожидая какой-нибудь знак с его стороны по поводу дальнейших действий. Слушаться указаний Дженсона юноша точно не был намерен, а вот мнение Томаса было не на последнем месте для принятия какого-либо решения. К тому же это неплохо бы насолило самолюбию Дженсона. Томас, недолго помешкав и обведя комнату взглядом неизвестно, что нового ожидая увидеть, после качнул головой в сторону двери и произнес: — Я обещаю скоро выйти. Дождись, нам есть о чём поговорить, – Ньют молча поднялся и направился к двери. Как только он скрылся из поля зрения, Дженсон с лёту нарушил тишину, пока та не переросла в неловкое молчание: — Доктор Пейдж, я считаю, что Томас должен быть отстранен от испытаний. Так будет лучше, вы и сами всё прекрасно понимаете, – он больше не источал усмешек, наоборот, Дженсон говорил серьёзно и был решительно настроен добиться своего любой ценой. — Объясните, – коротко ответила Ава, скрестив руки на груди. Томас хотел было вмешаться, но женщина прислонила указательный палец к губам, призывая дать слово Дженсону. Юноша и в самом деле был, мягко говоря, в недоумении. Он сам это всё начал, а теперь на последнем этапе его хотят списать со счетов. Внутри всё бунтовало и вскипало, тело шло в разлад с разумом, да и разум шёл в разлад с самим собой. Но ситуация вынуждала сохранять последние капли самообладания, всё быстрее утекающие в водосток. — Он привязался к мальчишке, а зная его, это может быть серьезной угрозой. Кто знает, что ещё это чокнутый учудит? — Что за чушь?! Ты хоть себя-то слышишь, кретин? – не выдержал, наконец, Томас. — Думаешь, я предатель? Да вот только гнилью из нас двоих пропах отнюдь не я, – парень проговаривал слова сквозь зубы, а руки сами собой сжимались в кулаки. Природа брала верх, и агрессия вытекала из инстинкта самосохранения. — Что ты там вякаешь? Повтори! – спокойствие покинуло и Дженсона. Перестав контролировать свои действия, мужчина схватил Томаса за футболку, сминая её и частично белую ткань халата. Лицо Дженсона было слишком близко, отчего Томас ощутил острое отвращение, но продолжал зрительный контакт с уже совсем явным соперником. Напряжение между ними нарастало пропорционально времени со дня первой встречи и рано или поздно кто-то должен был взорваться. Сегодня, кажется, это вышло обоюдно. — Дженсон, – донёсся негромкий голос Авы, без интереса, но с ощутимым недовольством, смотревшей за этими «боями». Дженсон на мгновение усилил хватку и Томас уже почти почувствовал отпечаток от кулака на своей щеке, приготавливаясь нанести ответный удар. — Дженсон, – повторила Пейдж, но уже чуть громче. Мужчина выругался себе под нос и с пренебрежением и небольшим толчком освободил Томаса. — Вы помните, что было в прошлый раз? Он чуть не подорвал то, к чему сотни людей шли месяцы, – заговорил Дженсон, взывая к вразумительности Авы. — А ты, заморыш? Ты помнишь? Ты помнишь, как решил «погеройствовать»? Тебе вообще повезло, что ты ещё здесь, а не отдан на корм заражённым! – Томас качнул головой, тяжело выдохнув, потому что аргументов не было. — А я тебе всё равно напомню. Ради одной никчёмной девчонки ты чуть не испортил новейшее оборудование, подделал данные и подверг опасности всех участников эксперимента. Думаешь, Тереза благодарна тебе за это? – Томас поднял голову, бросив сверкающий взгляд карих глаз на Дженсона, который ответил взаимным жестом. — Хватит, – скомандовала Пейдж. — Томас был не прав, бесспорно. Но сейчас именно ты, Дженсон, ставишь под угрозу наши труды из-за личной неприязни. Вы друг друга стоите. Оставьте свои разборки и сконцентрируйтесь на главном, – она выждала некоторую паузу, будто надеясь на рукопожатие или иной знак примирения, но его не последовало. — Этот мальчик, – вновь заговорила она, указав кистью на дверь, за которой стоял Ньют, — действительно удивил и поразил меня. Ещё рано говорить, но... он может быть ключом ко всему. Так что мы продолжаем. Пришло время начать вторую фазу. Думаю, на сегодня достаточно, спасибо за работу, – Ава Пейдж первая направилась к двери, после чего и Томас последовал её примеру. Однако Дженсон был не согласен с вынесенным милостивым вердиктом. Что-то внутри него пылало ненавистью и обидой, а чувство поражения оглушительным звоном отдавалось в ушах: — Тебе повезло, салага, но не советую рыпаться. Иначе лично прослежу, чтобы пуля насквозь прошибла твою тупую башку, – он с силой сжал Томаса за плечо, а мерзостное дыхание опалило ухо подростка не менее отвратительными словами. — Да пошёл ты! – по-прежнему сквозь зубы, отчего слова напоминали шипение, проговорил Томас, вырываясь из очередной бестактной хватки. Парень вышел из лаборатории, где прислонившись к стене, стоял Ньют, ожидая его, и, кажется, собирался что-то сказать. Он привычно облизнул губы и уже практически вытолкнул слова, так долго таившиеся в недрах мыслей. Шквал вопрос вот-вот обрушился бы на Томаса. Но в следующую секунду из лаборатории вышел Дженсон, в очередной раз бросив осуждающих взгляд на двух юношей. Оба они проводили его холодным и презрительным блеском тёмных глаз. Как только мужчина скрылся за ближайшим поворотом, а атмосфера враждебности, следовавшая за ним по пятам, совсем растворилась, Ньют вымолвил: — О чём вы говорили? – вполне логичный вопрос, к которому Томас должен был быть готов на все сто процентов, ввел парня в какой-то подозрительный ступор. Недолгое молчание было вновь нарушено: — Что-то не так? – Ньют прищурился, ожидая окончательного прогружения Томаса. — Да ничего такого. Как будто ты Дженсона не знаешь, как всегда придирался по поводу и без, – усмехаясь, наконец-то ответил Томас. — Я облажался? Подвел тебя? Чёрт, надо было... — Спокойно. Это же Дженсон. Все упреки были исключительно в мой адрес, – Ньют немного расслабился, разжав плечи. А возможно, Томасу просто показалось. — Да, если бы он хоть что-то про тебя сказанул, живым бы не вышел, – шутливо добавил парень, хлопнув Ньюта по плечу и задорно подмигнув, на что последний лишь покачал головой, выдыхая: — Ты неисправим, Томми.

***

Недолго постояв у двери, Томас зажмурился и вновь распахнул глаза, будто пытаясь избавиться от наплывшего в голове тумана. А там и правда варилась какая-то каша, явно пересоленая и её съедобность под огромным вопросом. Томас давно ждал, что Ньюта ждёт нелёгкое испытание. И этот день уже завтра. Он не мог не зайти. Вероятно, следующий день всё изменит. Томас должен был попрощаться с прежним Ньютом, а Ньют не заслуживал того, чтобы сидеть в этот час в одиночестве. В час неизвестности и страха, которые так и норовили составить ему компанию. Томас занёс руку, и раздался глухой стук. Не дожидаясь ответа, парень провёл магнитной картой затворного механизма. Щелчок и дверь с лёгкость поддалась несильному толчку. Ньют, сперва, вздрогнул, но завидев знакомые черты лица, спокойно улыбнулся, откладывая книгу и приподнимаясь на кровати. — Это ты, Томми? Скоро комендантский час. Если хочешь успеть домой и не вляпаться в очередные неприятности, надо бы поторопиться, – кажется, он ни секунды не сомневался, что Томас послушает его утренние нравоучения и на этот раз отправится видеть сладкие сны в уютную постель дома. — Я хотел, – юноша запнулся, решаясь на следующие слова, — побыть с тобой. Наверное, было глупо откладывать всё это на последний день, – он сделал пару шагов внутрь небольшой комнатушки, где с трудом разместилась кровать, тумба да шкаф со стулом. — Это и не последний день, разве нет? – Ньют не совсем понимал, что имел в виду его собеседник, но допытываться не стал. — Хорошо, что ты заглянул. И, кстати, спасибо, что принёс мне её, – парень указал на книгу в мятно-серой глянцевой обложке, которая так и манила провести по ней подушечкой пальца. — Я бы здесь от скуки с ума сошёл. Ты сам читал её? — Нет, – Томас отрицательно помотал головой, – выбрал наугад. — Что ж, выбор весьма удачен, – Ньют массировал собственные фаланги, смотря на светлую поверхность пола. — Я читаю и могу вновь ощутить всё то, что уже почти затерялось в недрах памяти. Затхлый запах прелых листьев, первый свежий снег, солнечный свет розовеющего заката, не искаженный мутным стеклом, свободную поступь по прохладной утренней траве. Это всё такое далёкое и неуловимое, что такие простые вещи я приписал жанру фантастики. Каждый вечер я открываю её на одной и той же странице, край листа уже совсем истерт, – он улыбнулся, поглаживая тот самый разворот, – и читаю всё по новой. Читаю и не могу остановиться, понимаешь, Томми? Я забываю о времени, о самом важном, что у нас есть. — Ты мог бы сказать раньше. Мне вовсе не трудно принести тебе ещё одну, – Томас с удивлением смотрел на Ньюта, неподнимающего глаз в его сторону. — Значит, не понимаешь, – юноша заметно помрачнел и, наконец, ответил на пристальный взгляд. — Знаешь, Томас, я завидую ему, главному герою. Вот только он глупец. У него есть почти всё: дом, семья, друзья, любовь, свобода и надежда. А он разменивается на пустяки, на бытовые проблемы, ссоры, всю эту повседневную грязь. Его жизнь циклична и замкнута в этих строках, окольцована наименованием глав и заперта в твёрдом переплете. И, будь такая возможность, я бы не думая отправился на его место. Но такой возможности нет, – он со звучным хлопком закрыл книгу, откладывая её на тумбу и мысленно обещая взять её в руки завтра. — Я хочу, чтобы ты знал, Томми. Чтобы ни было завтра, чтобы ни происходило со мной всё это время, какими бы препаратами меня не пичкали, даже если мои мозги будут набекрень, ты всегда будешь тем, благодаря кому, я всё ещё чувствую себя живым. И ещё… я понимаю, что мне бы не дали иного выбора, я бы прошёл через все это в любом случае. Но сейчас, я больше всего уверен, что я делаю это ради тебя. Получается, ты стараешься для всего человечества, а я – для тебя, – Ньют усмехнулся, но выглядел как-то опустошенно, почти как при первой встрече. Парень замолчал, но в голове Томаса продолжали звучать отголоски его последних слов. Томас неторопливо прошёл вглубь комнаты и сел рядом с Ньютом. Кровать чуть скрипнула, прогибаясь под тяжестью тел. Жизнь подвела Томаса к дорожному указателю, который кто-то воткнул на перепутье. Жизнь дала ему выбор, при этом не оставляя его по многим причинам. Что он может теперь? Поступить правильно, не размениваясь на чью-то жизнь. Томас больше всего сейчас желал, чтобы иммунитет принадлежал ему. Но забрать чужие страдания невозможно. Можно попробовать разделить их, преумножить или хоть на долю уменьшить. Но все равно каждый получит ровно то, что отмерено свыше. Вот только почему-то распорядителей судеб не волнует, кто и что заслуживает на самом деле. — Я буду рядом завтра. Завтра и каждый день своей жизни. Веришь? Я же давал слово не лгать, – Томас улыбнулся, но его лицо озарилось бледным пастельным лучом. Губы чуть дрогнули, ровно так же, как и сердце глубоко в груди. — Не разбрасывайся такими словами, дружище, – Ньют исподлобья взглянул карими глазами, отдаленно напоминающими далёкие планеты, которые по странному стечению обстоятельств сейчас были совсем близки, но всё также недосягаемы. — Я не стал бы говорить это просто так. Даже если ты попросишь меня уйти или кто-то попытается отнять тебя… насмерть разобьюсь, но не оставлю тебя, – Томас чувствовал, как внутри печёт, будто солнце теперь ютилось у него в животе. Никогда прежде он не ощущал этого мучительного и отчего-то приторного жара. Тяжесть в голове не покидала и по сию минуту, но ощущалась не так отчётливо. Чувствует ли Ньют то же самое? Знает ли он, что вещества, парящие между ними, взрывоопасны, и вот-вот искра разнесёт к чертям их ещё в той или иной мере здравые сознания. — Разобьёшься? Ну, тогда быть рядом будет слегка затруднительно, – с иронией подметил иммун. — Ты же понимаешь, о чём я, – Томас пугал своей серьёзностью и какой-то взрослой решимостью. Казалось, дай ему пару минут и он выпалит всё, как на духу. — Всё скоро закончится, – чуть мягче произнёс он, но затем добавил: — Когда мы найдём лекарство, разумеется. Ты дал мне больше, чем кто-либо. Ты дал мне надежду. А человек, в душе которого не теплится хоть горсть надежды, теряет самого себя. Ты, словно маяк, вывел меня из этой мглы. И ты всё ещё светишь мне, как бы тебя не пытались потушить, ты освещаешь мне дорогу. И я не знаю, чем расплачусь за всё это. Я доставлял тебе лишь боль, а сейчас нет вещи, которой я желал бы больше, чем возможность сделать тебя счастливее. Ведь ты этого заслужил. — Ты вовсе не… – Ньют запнулся, ведь слыша такое впервые, не каждый сохранит спокойствие и самообладание. Внутри и правда, воцарился хаос. И этот беспорядок сжимал лёгкие, а поступающий воздух превращался в раскаленный пар, – ты не приносишь мне боли, Томми. Я бы с уверенностью назвал себя прокажённым, но я испытываю слишком много эмоций, которые на фоне конца этого долбанного мира престали казаться всем вокруг чем-то значимым. Томас положил тёплую слегка влажную ладонь на прохладную руку Ньюта, лежащую на смявшемся покрывале. Пальцы уютно расположились в промежутках между пальцами юноши, словно кто-то создавал их кисти, как единую деталь, которую потом по ужасной оплошности разделили. Ньют обернулся в сторону Томаса, не решаясь сделать что-то большее. Где-то на заднем плане сознания что-то подсказывало: любая неловкость может помешать свершению какого-то важного поступка. Впервые Томас был абсолютно уверен, что на этом свете есть что-то важнее для него, чем это дурацкое лекарство и его поиски. И плевать, что у жизни не будет шанса на существование. Сейчас он был так счастлив, что и погибнуть не жалко. Сердца, бившиеся за прочными решётками рёбер в одном ритме, наполняли грудь приятной мелодией. Момента теплее, роднее и спокойнее Томасу не удавалось вспомнить. Дрожа словно во сне, юноша взглянул на Ньюта. Его глаза горели пламенем, и языки огня лишь оттеняли янтарно-золотистую радужку. Они сияли больше обычного, и Томас изо всех сил старался прочитать в них желанное. — Кажется, я готов ответить на тот вопрос, – Томас выглядел загадочно в лёгком полумраке. Да и говорил он как-то заворожённо, и, казалось, даже не моргал. Он смотрел на Ньюта, но ему было всё мало. Рука Томаса сжимала чужую руку, но и этого не было достаточно. — О чём ты? – слегка растерянно ответил Ньют, проводя большим пальцем по гладкой коже ладони Томаса. — Тебя спросили о том, что между нами на контрольном тесте, помнишь? – Томас заметно крепче сжал руку, отчего собеседник прерывисто выдохнул. — И какой же ответ? — Такой, – произнёс Томас. В следующую секунду расстояние было решительно вычеркнуто из преград, которые теперь, казалось, не должны вставать между ними. Как-то совершенно неумело, но уверено, Томас прижался к чужим губам и почувствовал легкий выдох на собственных. Неумело и уверенно. А как иначе? Юношеский поцелуй сродни бунту против всего общества вместе с его никому не нужными правилами. Свободная рука ощущала бархат волос с таким привычным уютным запахом, словно от домашнего пирога, а на спине отчётливее прорисовывался горячий след ладони Ньюта, которая чуть сжимала выцветшую футболку. Алые краски разливались под кожей, неся в себе какой-то дурманящий экстракт безумия. Оба парня были пропитаны им до последнего миллиметра. А темнота прикрытых век была чернее ночи и замедляла ход времени. — Теперь мне страшно, – шёпотом произнёс Ньют, когда воздушное пространство вновь разделило их. — Что? – непонимающе лепетал Томас, ещё не веря в то, что всё это та самая реальность, в которой он жил все эти годы. — В чём дело? — Теперь я боюсь забыть, – парень говорил с каким-то отчаянием, но томность окутывала его слова. — Забыть всё это. Этот вечер. Я боюсь, что забуду тебя, – Ньют помнил, что по рассказу Томаса произошло с Терезой. Но, несмотря на всё то, что предстало перед его глазами в тот первый день их встречи, он и правду страшился лишь одного. — Ты есть во всех моих воспоминаниях. Томас не знал, что сказать. Но зато он твердо был уверен, что и молчать нельзя. Ньют на его месте уже трижды успел бы найти подходящие слова, отчего же Томас не может и одного раза. Юноша знал, что опасения его собеседника напрасны, но боялся вместе с ним. Боялся стать главным предметом ненависти, боялся, что их руки просто расцепятся. Навсегда. А ещё Томас знал: страшнее всего, что Ньют это никогда в своей жизни не забудет. И ему суждено быть самым худшим воспоминанием для того, кто в свою очередь стал самым лучшим воспоминанием для него. Сколько же лжи, недомолвок и тайн. Сколько ещё их будет? Как долго эта горечь будет привкусом на губах, словно осадок крепкого чая. Но у Томаса не было сил это прекратить, не было духа и решимости. Однажды он непременно переступит через себя и свои опасения, но не сейчас. Остается лишь вопрос: когда именно? — Ньют, я буду напоминать тебе каждый вечер. Каждый вечер снова и снова я буду приходить сюда, – Томас провёл тыльной стороной ладони по обтянутой полупрозрачной кожей скуле иммуна. — Хотя, впрочем, я более чем уверен, что ты будешь помнить. — Никто не знает, как на мне это отразится. Я могу стать безмозглым или того хуже – полоумным. Не хочу терять себя. Чёрт, –Ньют отвёл взгляд, — я не хотел говорить тебе этого. Во мне столько страхов, что я и этого не смог. — В этом нет ничего такого. Для меня ты так и будешь примером стойкости, ты столько для нас сделал. Сосчитай все свои страхи и умножь втрое – это будет жалкая половина того, что испытывает каждый здесь, в том числе и я. К тому же, если ты не боишься, то ты не нормальный человек, а безумец, – Томас старался звучать убедительно, но выходило с трудом. Он лёгким движением, словно мазок кисти, повернул Ньюта к себе, вновь окунаясь в омут манящих глаз, прямо так в одежде и без спасательного круга. — Ты помнишь наш договор? Верь мне, – на этот раз Томасу удалось выполнить свою миссию, и голос действительно окреп и мог бы убедить кого угодно. — Я верю, ты знаешь это. Могу я попросить? — Спрашиваешь ещё, – Томас улыбнулся. — Не уходи. Жизнь всегда забирает близких. Этот урок я хорошо усвоил. — И не подумаю.