Связь

Я встречал Иззи каждый день, когда она переправлялась через Меконг на этом чертовом пароме. Моя половина рабочего дня в пекарне заканчивалась на час раньше, чем занятия Иззи в пансионе, и весь этот час я маялся на одуряющем солнце, пытаясь слиться с тенью двух чахлых кустов на берегу. Сайгон - это страна одного времени года: никаких перемен, только ровное солнце в любой день. Удушающая липкая жара ночью и палящие лучи раскаленного добела светила утром. Но несмотря на пот, пропитавший мою старую блузу, несмотря на пятна жира и запах гари, въевшиеся в мой рабочий комбинезон, да, кажется, и в меня самого, несмотря на все это, мне нравилось сидеть в полдень на берегу, щурясь от ярких лучей и, затенив глаза полями натянутой пониже шляпы, всматриваться вдаль. Даже бойкие рыночные зазывалы к этому времени умолкали, закрывая резные ставни своих маленьких домишек, чтобы вечером, с заходом солнца, вновь горланить, расхваливая свой товар. И старый китаец, что следил за исправностью парома, уходил в свою будку. Берег пустел, лишь я сидел возле кустов, позволяя себе не столько вглядываться вдаль в ожидании Иззи, сколько мечтать, бездумно скользя взглядом по грязным водам Меконга. О чем я мечтал тогда? О, в своих мыслях я был кем угодно - от храброго рыцаря до отважного пирата. Я представлял, как в порт приходит судно - не один из этих роскошных лайнеров и не бедный рыбацкий баркас, а настоящее пиратское судно. Как ловко спрыгивают на берег его обитатели: загорелые, пропитанные солью и ромом, свободные от любой нужды и обязательств, кроме как перед своей покровительницей — госпожой Фортуной, гордые и уверенные в себе. И, вполне возможно, им мог бы понадобиться юнга. Он был бы высок и худ, но жилист и вынослив. И не расставался бы с отцовской фетровой шляпой. Сначала над ним, конечно, посмеялись, но он обязательно доказал бы свою храбрость и отвагу, став любимчиком всей без исключения команды. И, снискав уважение и славу, он бороздил бы морские просторы, побывав в разных концах света, изведав соли и пороха. И ничто бы его не держало на одном месте. Разве только сестра его, давно оплакавшая утерянного брата, получала в каждый свой день рождения по редкой черной жемчужине. И на пути у меня было бы много препятствий и потопленных кораблей, много золота и рома, уважение друзей и любовь женщин... Вот тут мои мечты, как правило, давали сбой. Потому что, несмотря на разгул моей фантазии, несмотря на отсутствие у меня в неполные семнадцать какого-то мало-мальски значимого любовного опыта, я знал о себе главное. Любовь женщины не для меня. Я мнил себя лихим рубакой, жаждавшим умереть в бою, сложить голову за команду, за страну или за идею. Но я никогда не представлял себя любимым. Тем более влюбленным в женщину. О, что делать с женщинами я благодаря Джейсу знал во всех, даже самых грязных, подробностях. Мой приемный брат, которому уже исполнилось двадцать, топил свою ненависть к этой стране в алкоголе, женщинах и за карточным столом. Но исподволь, боясь признаться в этом самому себе, я уже понимал, что все, о чем рассказывал мне Джейс, я никогда не осуществлю. Я никогда не прикоснусь к женщине, не женюсь на ней, не буду стоять с ней у алтаря и ласкать ее тело в душной сайгонской ночи. Просто я выродок. Ненормальный. Я не смогу стать мужем, отцом. И пиратом я никогда не смог бы стать. Потому что я неправильный, как тот плюшевый медведь Макса, которого Джейс в приступе пьяной злости разорвал надвое, а Иззи потом сшила опять. Она шила в темноте, чтобы не разбудить Макса, при свете бледной круглой луны, ярко светящей в окно. И оттого, наверно, а может от слез, застилавших ее глаза, стежки вышли неровными, а сам медведь стал чуть кособок, одна лапа его была немного короче другой. Я ощущал себя этим медведем. Лет в двенадцать или тринадцать, когда я понял все про себя, когда осознал, что я не такой, как все, что я неправильный, я стал ощущать это. Словно мое беспечное детство, в котором у меня всего и было забот, чтобы увернуться от подзатыльника пьяного брата, вдруг неожиданно разбилось, как зеркало в мамином трельяже. И теперь нет больше того, прежнего Алека Лайтвуда, а есть этот, новый, собранный из неровных кусочков стекла, уродливый и отталкивающий. Сломанный. Вожделеющий мужчин. Я как-то разом растерял свою детскую непоседливость, стал собраннее и серьезнее, увлекся книгами, покинув прежнюю компанию сверстников. Меня охватывал ледяной страх, стоило мне представить, что кто-то из них раскроет мой секрет. Я стал больше времени проводить дома, еще сильнее сблизившись с Иззи и с матерью. Иззи посещала пансион, но не оставалась там на ночь, неизменно возвращаясь домой в два после полудня. Я встречал ее на пристани, и мы вместе шли домой, бредя по раскаленной дороге, поднимая своими башмаками желтую сайгонскую пыль. Мы готовили с ней вдвоем, я доставал припрятанные на работе сдобные булки, иногда - тягучие восточные сладости, и мы обедали вместе с матерью и Максом. Поздно вечером Джейс возвращался с верфи, где работал докером. Всегда либо навеселе, либо вусмерть пьян. Мы с Иззи запирались в нашей комнате, слушая вопли матери и Джейса, укладывали Макса спать и, сдвинув кровати, лежали, сцепившись мизинцами, мечтая о том, как наша жизнь однажды изменится. Именно тогда, во время наших ночных откровений, я понял, как выросла моя сестра. Ей было только пятнадцать, но я видел, как пробуждается в ней чувственность, как она ощущает себя женщиной. Ее рассказы и мечты внушали мне опасение и трепет. Иззи, в отличие от меня нравилось быть красивой и привлекать взгляды. Несмотря на небольшой рост, еще худенькую, не до конца оформившуюся фигуру, было в ней нечто такое, что заставляло прохожих оглядываться ей вслед, а редких гостей-мужчин активно зазывать ее на чашку чая в свой дом, пока их жены упражнялись на теннисном корте. В своих поношенных шелковых платьях, перешитых из маминых, в своих туфлях с распродажи - с небольшим каблуком, обшитых потертой золотой парчой, и в папиной бежевой фетровой шляпе она выглядела так, что ни одна из этих бледных надменных женщин не могла бы составить ей конкуренцию. В Иззи ключом била жизнь. Ее обласканная солнцем кожа, ее нежные черты лица и девичья хрупкость являли разительный контраст этим холеным светским львицам, добровольно заперевшим себя в своих домах и жившим только ожиданием отпуска на пляжах Европы. Я знал, что однажды, гораздо раньше меня, она перешагнет черту своей застенчивости и, скинув опостылевшую шелуху стыдливого девичества, окунется во взрослую жизнь. Жизнь, наполненную чувственной страстью и утонченным удовольствием. Я не знал, куда приведет ее этот путь, мог лишь надеяться, что на нем она не потеряет себя. Единственное, чего я не мог угадать, что паду рядом с ней. И день моего падения был ужасающе близок.