Связь

В тот день гудок парома, как обычно, заставил меня встрепенуться и сбросить сонный флер своих грез, высматривая на старой дребезжащей посудине силуэт сестры. Она помахала мне рукой, блеснув ослепительной улыбкой. Я помахал в ответ, терпеливо дожидаясь, когда паром причалит к берегу. Мое внимание привлекла черная машина, стоявшая посреди площадки парома, окруженная со всех сторон галдящими крестьянами, собирающими в кучи свои пожитки и товары. Я смутно видел смуглое лицо водителя, настороженно глядевшего на толпу впереди, но пассажир на заднем сидении терялся в зыбком мареве раскаленного воздуха. Стоило парому причалить, как черный лимузин — невероятная роскошь для этих мест — медленно выехал на пристань и, повинуясь общему течению перегруженных товарами камбоджийских крестьян, медленно покатился по пристани. Иззи, подбежавшая ко мне, стояла рядом, как и я, провожая глазами сверкающий на солнце автомобиль. Я заметил, что ее щеки покраснели, а дыхание участилось, вырываясь хриплыми вздохами меж приоткрытых розовых губ. И я был уверен, что вовсе не быстрый шаг тому виной. Присмотревшись, я успел заметить, что из-за шелковых занавесей, прикрывающих окна лимузина, за нами наблюдает молодой азиат. Довольно высокий для этой нации, даже сидя, он почти касался макушкой мягкой обивки крыши, с тонкой щеткой усов и пронзительным взглядом карих глаз. Он не сводил взора с моей сестры, равно как и Иззи не могла оторвать взгляда от него. Словно между ними протянулась нить, что держала их крепче корабельного каната. Я сильнее сжал ладонь сестры в руке и потянул ее к дороге. Она вздрогнула, неохотно отвернувшись от мужчины в черном лимузине, и, обернувшись ко мне, кивнула, показывая, что готова идти со мной. Мы мало разговаривали с ней вне дома, больше полагаясь на жесты и короткие фразы. Зато вечером, в обществе мамы и Макса, или лежа в темноте душной ночи, мы могли изливать друг другу мысли, делиться сомнениями и мечтами. Ночь словно стирала границы между нами, оставляя лишь два сердца, тянущихся друг к другу, находящих друг в друге поддержку и понимание. Стоило нам отойти от галдящей толпы и выйти к дороге, как за нами послышался короткий отрывистый гудок клаксона и шорох шин. Мы с Иззи обернулись. Лимузин застыл перед нами пугающей черной громадой. Задняя дверь приоткрылась в полном молчании, но иного толкования нельзя было придумать. Иззи сделала шаг навстречу, ее рука выскользнула из моей, оставив ощущение пустоты и неполноценности. Она двигалась, словно сомнамбула, влекомая таинственным голосом, слышным лишь ей одной. Когда ее рука коснулась открытой двери, я запаниковал и одним огромным шагом настиг ее, вновь хватаясь за тонкие пальцы, в фальшивой уверенности, что смогу быть рядом с ней всегда. Увы, именно тогда я потерял ее, именно тогда она сделала шаг навстречу своей судьбе. Но я, глупый мальчишка, еще не мог понять этого. Поэтому, сжав хрупкие пальцы сестры в своей ладони, я забрался в прохладную тень салона вместе с ней. Азиат, сверкнув в улыбке белыми зубами, протянул руку и закрыл за нами дверь. Подозреваю, я выглядел испуганным, но сам себе я казался храбрым, защищающим свою сестру, пока, насупившись, сидел напротив элегантно одетого мужчины с тонкой английской сигаретой в руке. Иззи, напряженно выпрямившись, восседала рядом со мной, и мы оба составляли разительный контраст кричащей роскоши салона. Я не помню, о чем болтали Иззи и этот щеголь, пока лимузин катил по неровной, утоптанной тысячами ног дороге. Помню его имя – Янг. И что он возвращался из Парижа, где проходил обучение. Помню, как слегка подрагивали его пальцы, держащие так и не прикуренную сигарету. Он был азиатом, а мы – белыми, и ему надо было преодолеть этот барьер, оттого его била нервная дрожь. Иззи заливалась пунцовым румянцем, но не отрывала глаз от него. Он был красив: с тонкими чертами лица, умными глазами, белозубой улыбкой. Когда он спросил о нас, Иззи выболтала ему все: и про нашего отца, умершего от лихорадки два года назад в Ханое, и про мать, бывшую директрису лицея. Разумно умолчала она только о Джейсе. Он слушал, не сводя глаз с Иззи, и я как-то сразу осознал, что он целиком оказался в ее власти. Он что-то говорил о том, как неожиданно было видеть ее – белую девушку – среди цветного населения. Он все повторял “нет, вы представляете, белая девушка на пароме, это так необычно”, что я сразу понял, больше Иззи на этом пароме ездить не будет. В ее распоряжении теперь всегда будет лимузин. Янг рассказывал о себе. Он был китайцем, его родители – родом из Фушуня. Вообще-то он жил в Шадеке, на берегу реки, в доме с террасами. Я знал этот дом, там еще перила пестрели яркой плиткой. Он был сыном одного из немногих китайских дельцов, что держали в своих руках все дома, всю недвижимость в колонии. Он рассказал о смерти матери, о том, что остался единственным ребенком. О том, что отец еще крепок и держит бразды правления своей империей в руках. Поэтому непонятно, для чего он вызвал сына обратно. О том, как Янг скучает по вольной жизни в Париже, как ему не хватает парижанок, кутежей, вечеринок и ночных кабаре. Иззи слушала его, кивая, будто понимая, о чем он говорит. Словно и сама, приехав сюда, вынуждена была отказаться от роскоши богемной жизни. Высадив нас недалеко от дома, Янг распрощался с нами, но его нежный взгляд, обращенный к Иззи, я запомнил надолго. Он словно целовал каждый дюйм ее кожи. Витая в облаках своих грез, Иззи совсем не обращала внимания куда мы идем. Мне пришлось вести ее за руку, словно ей снова пять, а я вновь обремененный ответственностью почти семилетний мальчик.