flowers on your hands

Ожидание тянулось медленно, как густая, тягучая смола, медленно, но уверенно стекающая по ветке дерева. Найл почти физически чувствовал, как вязнет в ней, точно доисторический москит, всем своим телом. Его цветок являл собой Жимолость, но Жимолость золотистую, что всегда обозначало «радость». Найлу нравилось быть Жимолостью. Он ощущал себя верным и радостным, почти всегда находил светлые моменты, ловил солнечные лучики, пропускал их через прялку и ткал тончайшие покрывала радости для окружающих. Впрочем, сейчас Хоран больше беспокоился, потому что Гарри не выходил из зала уже почти полчаса, а внутри было мертвенно тихо, как в бархатной чашечке тюльпана. Поэтому Найл весь извелся. А тут еще мимо прошел Пурпурный Лавр, как раз когда Найл прислонился к тяжелой двери с позолоченными ручками оттопыренным ушком, чтобы узнать, что происходит внутри. – Ты почему не на медитации? – строго спросил Зейн, остановившись, и посмотрел на плотно закрытые двери. – Тебе назначено? – Нет, я жду Гарри, – ответил Найл, смущенно отходя от двери. Подслушивать, конечно, нехорошо, но Жимолость ничего не мог с собой поделать, слишком уж любопытен он был от природы. – Он слишком долго не выходит. – У Голубого Ангрекума к нему важный разговор, – Зейн снисходительно повел плечами и мягко потрепал взволнованного Найла по волосам. – Это не наше дело, помни об этом. Зейн казался суровым только на вид, впрочем, это было свойственно ему, как Лавру. Он был красивым, изящным и величественным, многие исподтишка любовались на него, когда Зейн проходил мимо. Был он также по-своему ответственным, но достаточно гибким, чтобы наслаждаться свободой. Солнце любило его, напитывая нежную кожу теплым оттенком загара. «Так странно, – подумал Найл, на мгновение отрываясь от волнений. – Он тоже значит «величие», но совершенно иное, не такое, как у лидера». – Ты что-то знаешь? – спросил Найл, облизывая губы. – Я много чего знаю, – ответил Зейн, придирчиво осмотрев его светлое одеяние. Найл пристыженно поправил хитон, пытаясь понять, не стало ли причиной строгого взгляда Лавра какое-нибудь незамеченное им пятно на мягкой ткани. – Не надоело тебе быть жимолостью? Нынче весной открывается Колесо Сансары, можешь стать цветком посимпатичнее, – мягко заметил он. Задумчиво опустив глаза, Найл взглянул на тыльную сторону ладони, из которой рос золотистый цветок жимолости. Ему захотелось поднести руку к лицу и поцеловать нежные лепестки. Жимолость любил свой цветок, считая, что он подходит ему лучше всего. Найл не смог бы быть пышной розой или изящной лилией. – Мне и так хорошо, – наконец, произнес он, поднимая васильковые глаза. – И потом, не хочется узнать, что я Желтый Лишайник, – скромно добавил парнишка. Зейн мягко улыбнулся, его взгляд блеснул светлым лучиком. Ему слабо верилось, что Найл сможет когда-нибудь приобрести цветок с подобным значением, слишком уж веселым и радостным он был. Впрочем, как Пурпурный Лавр, Зейн догадывался, что именно его Жимолость вряд ли послушает. – Смотри, на днях найдешь пару, навсегда останешься невзрачным цветком, – предупредил он. Найл проводил Зейна взглядом и снова посмотрел на свое воплощение. Оно ему нравилось, сильно нравилось, но было немного, самую малость завидно, что оно оказалось таким простоватым. Просто Жимолость очень неловко себя чувствовал, когда оказывался в компании красивых цветов. Оказываясь у озера, где плескались красивые кувшинки, или заглядывая погреться к кристаллу, около которого часто отдыхали изящные куфеи, Найл старался не привлекать внимания. Он знал, что не стоит внимания прекрасных цветов, и ему было неловко отвлекать их своими глупостями. В компании ромашек и маргариток было весело и легко, и Жимолость неосознанно пытался держаться поближе именно к ним. Снова взглянув на дверь, за которой происходило что-то пугающее, Найл уже собрался снова подсмотреть в узкую замочную скважину или приложиться к ней любопытным ушком, как вдруг услышал стремительные шаги в зале, и наружу выскользнул взъерошенный Красный Гибискус, грациозно встряхивающий кудрями. – Что случилось? – спросил Найл, тревожно округлив глаза с очаровательным изгибистым веком. – Тебя наказали за что-то? – Желтая Хризантема пожаловался на нашу драку с Розовой Штокрозой, – ответил Гарри, незаметно для себя поморщившись. – Придется неделю посещать Озеро Спокойствия, – с некоторой досадой объяснил он, сжимая и разжимая пальцы. Каждый раз, когда их подушечки касались ладоней, Гибискус непроизвольно проводил по фалангам большими пальцами. Недавнюю драку Луи и Гарри не обсудил разве что ленивый. Об этом перешептывались перед медитацией и вовремя походов на солнечную поляну, но чтобы жаловаться на это Лиаму... это было совсем низко, потому что Луи и Гарри вскоре уладили все довольно мирным путем. Штокроза даже извинился за то, что разорил его птичью кормушку — по его задумке, это должен был быть розыгрыш для его близкого друга — Зеленого Василька. А вот Ник, кажется, перегнул палку. Уж очень это было похоже на доносительство. – Но ведь тебя не отлучили? – обеспокоился Найл, невольно прижимая вздрогнувшие руки к груди. Он не мог представить себе родные, до щемящего трепета знакомые пейзажи без Гарри, размеренно прогуливающегося вдоль рощи в своем хитоне нежно-кремового оттенка. Его обыкновенное одеяние было настолько невесомым, что казалось собранным из капель сладкого нектара. По большей части Гибискус был отстраненным от всего, но Найлу он казался изящным, утонченным и очень славным. Многие любовались им издалека, с восхищением перешептываясь и вздыхая, но Жимолость имел возможность следовать за ним, рассматривая солнечные лучи, запутавшиеся в густых кудрях. – Да, но после недели эскапизма, придется войти в Колесо Сансары, – обреченно вздохнул Гарри, взглянув на свою руку. Гибискус на его руке изящно тянулся красными лепестками ввысь. – Цветок обязательно изменится. Думаю, этого Ник и добивался, – с некоторым подозрением заметил он. – Ты сильно его обидел, когда не принял его чувства, – Найл почему-то покраснел, смущенно опустив ресницы. – Он был таким красивым Кориандром! – Не хочу встречаться с кем-то из жалости, – отрезал Гарри, надменно встряхнув шелковистыми кудрями. – А теперь потеряю свой цветок. Жимолость слегка поник, чувствуя, что щеки начинает еле заметно покалывать от стыда. Если уж красивый Кориандр вызывал у Гибискуса чувство жалости и нежелание вступать в союз, то уж ему, конечно, наверняка рассчитывать не на что. Не то чтобы Найл в самом деле думал, что может понравиться Гарри, уж очень красивым он был цветком, но иногда, сидя у серебрящегося от тончайшего лунного света озера, он робко мечтал о том, что они могли бы поваляться вместе в высокой ароматной траве, любуясь проплывающими по высокому небу облаками. В такие моменты ему казалось, что он предает их дружбу, ведь Гарри ни о чем таком не думал, поэтому Найл старался выкинуть подобные мысли из головы и больше медитировать у Горячих Камней. Их согревали подземные источники. Видя его рвение, Зейн даже подарил ему тонкую хламиду, чтобы жар не отвлекал от медитаций. – А вдруг найдешь свою любовь до входа в Колесо? Вот будет здорово, – предположил Найл. Благодаря медитациям у него почти сразу получилось сосредоточиться на разговоре, и Жимолость не подразумевал себя, когда говорил о паре для Гибискуса. Пожалуй, он искренне надеялся, что в ближайшее время может появиться цветок, способный растопить неприступное сердце его друга. – Да уж, конечно, – фыркнул Гарри, улыбнувшись краешком губ, и с одной стороны его лицо оказалось нежно-солнечным, а с другой пасмурно-хмурым. – Те, кому нравлюсь я, не нравятся мне. А те, кто нравятся мне, не любят меня, – объяснил он, коротко вздохнув. – Зейн хочет, чтобы я тоже вошел в Колесо Сансары, – быстро выпалил Найл и даже слегка зарделся, несмотря на то, что старался прозвучать как бы между прочим. Прохладный сквозняк слегка пощекотал его плечи, и по ним побежали мурашки. – С чего бы? – Гарри вскинул брови. Робко взглянув на Гибискуса, Жимолость слегка прислонился к стене оголенным плечиком. Он сам не понимал, почему так смущается обычного разговора, к тому же на безопасную тему. Гарри никак бы не смог его обидеть — это было запрещено, и не стал бы — потому что они были давними друзьями. – Он говорит, что я невзрачный цветок, – просто ответил Найл, посмотрев на тыльные стороны своих хрупких ладоней. – На той неделе сказал, я был бы хорошей орхидеей, – он мельком взглянул на Гарри и снова опустил голубовато-небесный взгляд. – Вот еще, – фыркнул Гибискус, и у Жимолости предательски потеплело в груди. – Или ты сам хочешь? – уточнил он вдруг. – Нет, мне и так хорошо, – ответил Найл, робко улыбнувшись. – Но я не заходил в колесо уже три сезона. На четвертый мне придется, иначе меня отлучат. В Колесо Сансары следовало входить раз в сезон — в начале Осени, Зимы, Весны и Лета. Внутри оказывался лабиринт или купол, в зависимости от того, что было на душе у входящего. Иногда вход в колесо ничего не менял, и цветок оставался прежним — это значило, что вошедший достиг внутренней гармонии, по крайней мере на время. Он видел колесо полым куполом, выход из которого находился легко, по наитию. Если же характер входящего, его взгляд на мир существенно менялись, переставая соответствовать цветку, Колесо Сансары становилось лабиринтом. Длинная, запутанная дорожка приводила не только к выходу, но и к самому себе. Тогда цветок менялся, вместе с ним менялось и имя. Некоторые, заранее предчувствуя в себе неутешительные изменения, старались избежать входа в Колесо Сансары. Трижды можно было игнорировать колесо без последствий, но четвертый раз мог обернуться изгнанием. Это происходило, потому что постепенно несоответствующий цветок начинал отторгать владельца, и это существенно меняло его сознание. Не грозили изменения и взаимно влюбленным. Истинные чувства останавливали череду изменений, и дальнейшие путешествия в Колесо Сансары становились приятным времяпровождением. Чаще всего истинные чувства встречались у тех, чьи значение пересекались, но не полностью, а частично. Когда значение цвета одного возлюбленного в каком-то смысле совпадало со значением цветка другого возлюбленного. Но это было не всегда верно. – И у тебя нет никого на примете, кто мог бы тебе помочь? – поинтересовался Гарри с легким ветерком в голосе. – Я потому и Жимолость, что не обладаю пышной красотой, которая могла бы привлечь внимание, – скромно поделился Найл. – Глупости, – убежденно ответил Гарри, легко похлопав друга по плечу. – Ты просто ни с кем не знакомишься. У тебя будут толпы обезумевших поклонников, если ты хоть немного постараешься найти себе кого-нибудь, – улыбнулся он. Смущенно порозовев, Найл робко заправил короткую прядь волос за ушко. Ему редко говорили комплименты, только касательно того, какой он веселый и радостный. Но получать похвалу от Гарри было даже вдвое приятнее. – Я боюсь безумцев, – осторожно заметил он. Гарри рассмеялся. – Может, тебе и повезет, – ответил Гибискус. – Останешься Жимолостью. По-моему тебе идет, – проговорил он, не замечая, как это действует на Найла. – Не хочу идти на медитацию. Устал, – поделился Гарри, потянувшись всем телом. – Хочу прогуляться до Ивовой Долины. Ты со мной? – Да, – живо кивнул Найл, с бьющимся сердцем предвкушая дружескую прогулку среди тенистых деревьев, которые ласково пели шелестом своих гибких ветвей. От чего-то Гарри странно взглянул на него, легко улыбнувшись. Этой улыбки обычно никто не видел, кроме Найла. Обычно Гибискус улыбался холодно, словно делал миру одолжение, и только рядом с лучшим другом на щеках появлялись задорные ямочки, очерченные легкой, очаровательной тенью. Впрочем, Найл по своему обыкновению почти не замечал разницы — улыбка Гарри всегда казалась ему красивой. К тому же, он почти не видел, как Гибискус общается с остальными, стараясь ему не мешать. – Не влетит тебе? – мягко спросил Гарри. – Нет, – соврал Найл, чуть-чуть поведя плечами. Он выглядел прелестно, пребывая в легком смущении, когда румянец красиво впитывался в кожу, оставляя легкие розоватые тени. – Руку давай, – ласково проговорил Гарри, протягивая ему ладонь. – Проведу тебя по короткому пути. В Ивовой Долине не было почти ничего особенного, кроме разве что прекрасного вида, но только в определенное время. Небольшая, уютная — она становилась волшебно-красивой лишь с наступлением темноты, когда лунный свет серебрил верхушки деревьев, а воздух наполнялся светлячками и мотыльками, резвящимися среди гибких ветвей, качающихся на ветру. Эта долина не подходила ни для медитаций, ни для подпитки организма теплом или солнечными лучами, в ней также не имелось ничего съестного, но гулять среди могучих и вместе с тем изящных деревьев было особенно приятно. Шелест листьев напоминал причудливое пение — не птичье, но тоже очень красивое. Возможно, так пели бы бабочки, если бы умели. Когда они закончили гулять, темнота уже проникла в каждый уголок, намереваясь остаться до утра, как непрошеная гостья. Вечерняя медитация уже закончилась, но Дом Смирения еще не опустел. Ночные цветы пребывали в прекрасном расположении духа. Несколько Камелий даже поприветствовали Жимолость, хотя он подозревал, что это было из-за Гибискуса, с которым они вместе шли по коридору. У поворота Гибискус вдруг вспомнил, что ему нужно договориться со Штокрозой по поводу завтрашних занятий у озера — Голубой Ангрекум решил, что им будет лучше проходить очищение вместе, чтобы уладить все конфликты окончательно. Так что Жимолость остался в одиночестве. Конечно, Гарри пообещал, что скоро вернется, но его вполне могли выцепить по дороге приятели, поэтому Найл начал подумывать о том, чтобы немного помедитировать в одиночку. Конечно, он не смог бы сесть в центре зала среди других цветов, пришлось бы разместиться где-нибудь в укромном уголке, чтобы восполнить пробел — они с Гарри прогуляли и дневную медитацию, и вечернюю, а ночные медитации по большей части не были групповыми. – Вот везучий этот Хоран, – услышал Найл, подходя к Залу Отречения, и невольно замер, не решаясь войти. – Даром, что Жимолость, вечно рядом с Гибискусом крутится. – И на что он надеется? Максимум, что ему светит — Репейник или Клевер, – Найл с ужасом узнал насмешливый голос Красного Лядвенца. – Я бы его в реку столкнул, – раздраженно отозвался Желтый Дурман. Голос приятеля отозвался в сердце Жимолости туповатой, глухой болью, будто его с размаху ударили толстой веткой. – Вечно ходит и ресницами хлопает, тоже мне наивность, – выплюнул он. – Может, рассчитывает, что на него Гибискус клюнет? За километр видно, что он в него влюблен. Дыхание сбилось. Найл почувствовал, как в горле собирается неприятный ком горечи и обиды, от которого трудно было дышать. Ему никогда, ни разу в жизни не говорили таких унизительных вещей. Он старался быть честным, веселым и совсем никого не обижать, и поэтому в груди, вместе с обидой, расцвело искреннее непонимание — Жимолость никогда не обижал тех, кто обсуждал его в зале. Несмотря на некоторую наивность и даже ветреность, Жимолость никогда не был простачком. Он сразу же понял, что его обсуждают не в первый раз — именно так звучал разговор. Будто беседующие в который раз пытались разложить его по семечкам, и Найл с каждым разом вызывал у них все больше раздражения. – Он ведь глуповат, – подал голос Синяя Мальва. – Можно набиться к нему в друзья, и через него подобраться к Гибискусу, – рассудительно предположил он. – На его фоне любой из нас будет выглядеть намного лучше. – Ой, не знаю, – негромко произнес кто-то, робко пытаясь возразить. – Разве хорошо его использовать? Он ведь удачу в любви приносит? В данный момент Жимолость был не уверен даже в том, что золото его цветка обозначает «радость», потому что, едва ли не впервые в жизни, его обычно наполненные радостью глаза хотели пролить соленые ручьи грусти. Он мешал им, мешал, потому что Гибискус проводил с ним слишком много времени. А ведь Гарри так и сказал ему: «Те, кто нравятся мне, не любят меня». Возможно, они просто не могли подойти, потому что он, Найл, все время крутился рядом с ним, отпугивая последний шанс Гибискуса сохранить свой цветок и себя. – Еще не известно, кем он будет после входа в Колесо Сансары, Мимоза, – надменно произнес Мальва. – И так не шибко симпатичный цветок, а выйдет вообще какой-нибудь Маргариткой, – добавил он со знанием дела. – Тогда от него вообще не будет никакой пользы, особенно в нашем деле. – А разве плохо быть маргариткой? – грустно отозвался Мимоза. Ему так никто и не ответил, видимо, потому что собеседники многозначительно переглянулись. Это было понятно и без слов. Едва ли не проклиная себя за глупую привычку стоять перед дверью, Найл отстранился, не решаясь войти. Кровь схлынула у него с лица, и если бы Жимолость увидел себя сейчас в отражении, то заметил бы ужасную бледность на месте былого румянца, обычно красочно покрывающего и лицо, и шею. От обиды хотелось плакать: свернуться калачиком где-нибудь в корнях высокого дерева и тихонько вздрагивать, прислушиваясь к шуму грозы и завыванию ветра. К несчастью для Жимолости, ни грозы, наполненной шумом и влагой, ни даже скоромного дождика этой ночью не было, равно как и сильного ветра. Да и спеша к себе, он не видел ничего от застилающих печальные глаза слез, поэтому во внутреннем дворе Дома Смирения со всего маху налетел на кого-то, едва не сбив с ног. В этот момент Жимолость был так подавлен и вместе с тем переполнен эмоциями, что у него даже не нашлось сил извиниться. – Эй, ты чего? – Найл содрогнулся и, подняв взгляд, увидел Гарри. Он только что закончил разговаривать с Луи и возвращался в Дом Смирения. – Все в порядке? – Да, – неуверенно проговорил Найл, кусая губы. Его глаза сразу же высохли и заметно потеплели, несмотря на то, что Жимолость чувствовал себя прескверно. Обманывать было неловко и даже стыдно, особенно лучшего друга, но что-то внутри против воли не давало Найлу произнести вслух пугающую истину. От этого Жимолости было особенно тяжело. Он был честным и преданным, и ложь отдавалась в его цветке болезненно, как ранение осколком. Впрочем, Гибискус, должно быть, и так знал, что из-за их дружбы, вход в Колесо Сансары изменит его цветок. Наверное, он шел на этот риск осознанно, но одной благодарностью Жимолость не смог бы все исправить. – Вернемся? – спросил Гарри, кивнув в сторону входа в Дом Смирения. По ночам он причудливо подсвечивался с помощью кристаллов, почти таких же, как оранжевый, но более простых и менее теплых по тону. Они впитывали в себя прохладный Лунный и сияющий Звездный свет, чтобы потом самостоятельно служить источниками света в темные ночи. Хорошо заряженные кристаллы любого оттенка могли светить чуть больше сотни лет без дополнительной подпитки. Обычно для того, чтобы вобрать в себя энергию, кристалл должен был получить немного солнечного, лунного или звездного света. Но Оранжевый Кристалл заряжался прямо в недрах земли, вбирая в себя магматическую силу, и по-легенде не терял своих свойств шесть сотен столетий. – Нет, я хотел прогуляться до подлеска и провести некоторое время в тишине, – неуверенно ответил Жимолость. – А, ну, пойдем, – живо откликнулся Гибискус, с энтузиазмом кивнув. Если бы у Найла был хоть один крошечный шанс, он бы уцепился за него, как за спасительную паутинку, но Жимолость не мог представить себе такую ситуацию, когда Гарри всерьез бы мог заинтересоваться его скромной персоной. Только в робких фантазиях Найл видел их вместе, но даже несмело мечтая, он не позволял себе слишком много, радуясь и тому, что в принципе может об этом думать. Лишать Гарри последней возможности выйти из колеса тем цветком, каким он всегда хотел быть, было бы низко и совсем не по-дружески. Конечно, Жимолость не хотел, чтобы Гибискус связал свою судьбу с кем-то вроде Мальвы или Дурмана, которые оказались ужасными приятелями, но были и хорошие цветы вроде Амаранта или Сирени. Найлу хотелось бы думать, что он пожелал бы Гарри счастья с кем-то из них. – Нет, я хотел побыть один, – через силу проговорил Найл, закусив губу до неприятного медного вкуса. Кажется, он содрал зубами кожицу. – О, – Гарри скрестил руки на груди и откинулся назад, отбрасывая кудри. Найл старался не смотреть ему в глаза, упорно разглядывая землю под ногами. – Хорошо, – ровным голосом ответил он. – Увидимся завтра? – Да, конечно, – ответил Найл, в последний раз взглянув на Гарри. Ему показалось, всего на одно мгновение, что лучший друг смотрел на него совсем не так, как смотрят друзья.