flowers on your hands

На следующий день они не увиделись, как не увиделись и через день. Нет, конечно, они мельком сталкивались на утренней и вечерней медитациях, и Найл, еле слышно буркнув «привет», исчезал в толпе, среди Подснежников, Иссопов, Шиповников и Фиалок. Несколько раз Гарри пытался подойти и завести разговор, но Найл успешно скрывался из виду раньше, чем он успевал приблизиться. Не удивительно, что посещение Озера Спокойствия не дало почти никаких результатов, и Гибискус так и остался напряженным и отстраненным. Найлу было грустно и тяжко. Без Гарри на душе становилось тоскливо, словно ветер задувал в отдаленные уголки, и он повадился ходить в Большому Водопаду и прятаться в удобной прохладной выемке между каменным склоном и потоком воды. Шум водопада отвлекал его от печальных мыслей и помогал немного успокоиться. Жимолость даже иногда медитировал, сливаясь с природой и всем окружающим его миром. Водопад не был особенно популярным местом. Конечно, он был богат пресной водой, необходимой для жизни, и издалека выглядел красиво и величественно, радуя глаз красочой радугой, но опасностей таил куда больше, чем преимуществ. Уступ был слишком крутым и высоким, поэтому при падении с водопада можно было легко разбиться о воду. К тому же, местами из озера торчали довольно острые камни. Но Найла всегда тянуло к этому месту. Ему нравилось быть среди проточной воды, свежести и прохлады. Иногда он выбирался из под склона не по сухим камням, а через небольшие потоки воды, в местах излома течения. Тонкая хламида промокала насквозь, плотно прилегая к обнаженному телу, но Жимолость почему-то ощущал себя свободным, как никогда. В такие моменты его руки почти светились. Во время одной из своих прогулок к водопаду Найл даже не заметил, что под склоном уже прогуливается Зейн, задумчиво дотрагивающийся изящными руками до мокрых каменных стен. От неожиданности, Жимолость нерешительно замер на месте. – Знал, что встречу тебя здесь, – дружелюбно сказал Лавр, останавливаясь рядом. – Тебя почти не бывает на общих медитациях, – с легким укором проговорил он. – Я медитирую здесь, – ответил Найл. Это не было ложью, хотя по большей части он все-таки отдыхал. Жимолость старался очистить разум не ради самого ритуала самоочищения, а чтобы не возвращаться мыслями к Гибискусу. Чем меньше они виделись, тем больше Найл о нем беспокоился. И сильно скучал. – Это как-то связано с Вашей ссорой с Гарри? – мягко уточнил Зейн, внимательно заглядывая в его лицо. – Ссорой? – удивленно переспросил Жимолость, нерешительно дотрагиваясь рукой до своей щеки. Так происходило всегда, когда он нервничал. – Ты его избегаешь, – подсказал Лавр. Его бархатистый голос почти сливался с шумом водопада, из-за чего Жимолость нервничал еще больше. Найл густо покраснел. Ему казалось, он вполне виртуозно держит Гарри на расстоянии, так что Гибискус даже этого не замечает. Но если это видно со стороны — а у Зейна не было привычки подсматривать за всеми подряд — значит, его поведение весьма очевидное. Может, уже все, кроме Гарри, поняли, что он решил держаться на расстоянии от лучшего друга. – Я просто не хочу с ним больше общаться, – ответил Найл, наконец, тяжело выдохнув. «Не хочу» было ложью. «Не могу» являлось правдой. Но Жимолость весьма упорно стоял на своем. – Так всем будет лучше, – с надеждой проговорил он, взглянув на Лавра. Лавр не стал его спасать. Буквально на мгновение Жимолости показалось, что он спросит: «Почему?», но Зейн только взглянул в его пустеющие глаза — пристально, как мог смотреть только очень знатный цветок, и еле уловимо скривил губы, будто ложь весьма разочаровала это величественное растение. – Ну, если это твое решение, – Зейн пожал плечами и направился к сухим камням, чтобы выйти из пещерки, не промочив свою прекрасную пурпурную тогу, в тон цветку, одетую поверх тонкого хитона. Его ровная, величественная спина красиво удалялась. И после него во влажном воздухе завис терпкий, приятный запах лавра. Он придавал смелости, и Найл, случайно вдохнув слишком много, все-таки не выдержал. – Зейн? – позвал он, когда приятель уже готовился шагнуть на свет. – Да? – Лавр замер и обернулся. Солнечные лучи причудливо осветили его голову. Теперь правая часть лица находилась в тени, а левая сияла, как звезда. Он соединял в себе свет и тьму, уравновешивал их, делал целыми. Найл не завидовал, а искренне восхищался тем, что кто-то может выглядеть так красиво. Лавр, Ангрекум, Гибискус, Штокроза... все его знакомые были такими удивительными и прекрасными, и он на их фоне действительно казался невзрачным, но Жимолости нравилось любоваться ими. Хотя в глубине души Найл боялся, что его вдруг прогонят за недостаточную изысканность или пышность. – Как ты стал Пурпурным Лавром? – спросил Жимолость смущенно. Зейн еле заметно улыбнулся. – Я всегда им был, – спокойно ответил он, окинув приятеля безмятежным взглядом, словно не видел его. – Просто мне нужно было чуть-чуть вырасти над собой. И мне было для кого расти, это важно, – добавил Лавр после недолгой паузы. Жимолость догадывался, о ком он говорит, но не решился спросить. – Я поговорю с Лиамом, – примирительно заметил Зейн. – Что? – Найл испуганно поднял глаза. Голубой Ангрекум был справедлив и мудр, это вполне отражало его имя, но Жимолость все равно немного побаивался лидера. Конечно, сам он вел себя вполне прилично, но вот Гибискус иногда вынужден был проходить процедуру исправления за свои проступки. В ней не было ничего ужасного — провести несколько дней у Озера Безмятежности, посидеть некоторое количество часов, медитируя у Дуба Равновесия, но Гибискусу не нравилось, когда его заставляли что-то делать, и Жимолость проникся заочными опасениями. – Может, тебе можно будет не заходить в Колесо Сансары последний сезон, – предположил Зейн. – А уж к новому сезону-то все изменится, и... – Спасибо, не нужно, – вежливо отказался Найл. – Тебе идет быть жимолостью. Я ошибался, – мягко поправился Зейн прежде чем уйти и легко улыбнулся. Найлу стало чуть полегче. Он даже весьма храбро решил сходить на дневную медитацию сегодня. Возможно, так подействовал лавровый запах, вселяющий уверенность и заряжающий смелостью даже самое трусливое создание. Может быть, так повлиял теплый, дружеский разговор, облегчивший Найлу душу... В любом случае, это решение оказалось большой ошибкой, потому что стоило ему появиться в зале, как Гарри тут же выволок его за локоть. Чуть не завизжав от испуга, Найл все-таки позволил вывести себя из зала для медитаций, стараясь не привлекать внимания других цветов своим обескураженным видом. Оказывается, Гарри сидел в засаде и только и ждал его появления — иначе его успешную «охоту» было не объяснить. – Что происходит? – спросил Гибискус, отпуская его только в коридоре. Жимолость резво отскочил на два шага. – Я тебя чем-то обидел? – Н-нет, – робко ответил Найл, испуганно вжимая голову в плечи. – Тогда почему ты меня избегаешь? – спросил Гарри. К своему стыду, Жимолость действительно думал, что Гибискус поймет далеко не сразу, что он намеренно исчезает в толпе и ходит медитировать в другое место. Ему казалось, сразу после его исчезновения у Гарри появится масса новых знакомых, и он быстро найдет себе пару, которая поможет избежать печального изменения в Колесе Сансары. Он никогда не видел драконов, только на картинке в красивой книжке и еще на гобелене, который когда-то давно очень бережно реставрировал Лавр, но Гарри сейчас был очень похож на одного такого. Драконы дышали огнем, и у них были изумрудно-зеленые глаза с узкими зрачками, а еще чешуйчатая шкура, как у ящерок. – Я тебя не избегаю, – неискренне рассмеялся Найл и с притворной озабоченностью посмотрел в конец коридора. – Вообще-то мне уже пора, увидимся позже, – быстро произнес он. – А сейчас ты меня не избегаешь? – спросил Гарри, уперев руки в бока. В последний раз Гибискус встал в такую позу, прежде чем двинуть Штокрозу по лицу. Он очень долго строил свою прекрасную кормушку, а потом несколько дней расписывал множество слоев, и был просто в ярости, когда увидел, как её разоряют. Жимолость не считал себя таким же важным, как красивая кормушка для птиц, но невольно оценил отношение друга к своей скромной персоне. – Просто иду по своим делам, – произнес он, пытаясь осторожно подвинуться в сторону, но не смог сделать даже шаг, потому что Гарри был начеку. – Ты бы тоже занялся ими. Пару бы нашел себе, – посоветовал Найл осторожно. – До входа в Колесо осталось немного. – То есть, ты ищешь себе пару? – медленно, словно обсасывая каждое слово, спросил Гарри, откинув назад голову. Его отливающие зеленью глаза вспыхнули, как у кошки, и Найлу вдруг стало не по себе. – Нет, я помогаю тебе найти пару, – помявшись, проговорил он. Именно поэтому красные цветы могли обозначать и любовь, и ярость одновременно. Гарри пылал. Пылал почти в буквальном смысле. Его прекрасная, загорелая кожа полыхала красным, ярко-алым, как его собственный цветок. Он не выглядел страшным, может быть, устрашающим, но по-прежнему красивым. Изящным в своем гневе. – А я просил тебя об этом? – неожиданно сухо спросил Гибискус, словно у него во рту оказался сыпучий песок. – Я хоть словом обмолвился? – уточнил он, и Жимолость почти явственно услышал, как крупицы песка сыплются на пол. Ему захотелось подставить ладони и собрать эти песчинки, сохранить их на память. Он впервые за долгое время видел Гарри таким. Ведь он не всегда был Гибискусом, и некоторое время назад у него была иная сторона, которую легко можно было воспринять с неприязнью и отторжением, несмотря на всю красоту и дивный аромат. – Нет, но... – Жимолость запнулся. – Знаешь, все думают, что ты мне нравишься, – сказал Найл, нервно рассмеявшись. – И? По глазам Гарри он видел, что в этом нет ничего смешного. Ему и самому было невесело, потому что до ноющей боли в груди и в лепестках хотелось общаться с Гибискусом, также ходить гулять, как раньше, слушать его мелодичное бормотание себе под нос, смотреть, как он расписывает самодельные кормушки, мнет ногами спелый виноград, красит легкую ткань для хламид. Не только он проводил время с Гарри. Гарри тоже часто проводил время с ним. Всегда сопровождал, когда Найл взбирался на дерево и зорко наблюдал, откуда приходит ветер, Гибискус также смотрел, как он отплясывает вместе с другими веселыми цветами по вечерам, слушал, как Жимолость играет на калимбе, и терпеливо ждал, пока он вставит ароматные цветочки в каждый его локон. – И не могут подойти к тебе, когда я рядом, – закончил Найл неуверенно. Теперь это уже не казалось ему такой прекрасной идеей. Он чувствовал, что расстроил их обоих, не только себя самого, что было ерундой, но и Гарри, и это угнетало. Видимо, Гибискус все-таки заметил подавленность и грусть в небесно-голубых глазах, потому что он заметно успокоился. Его рука непроизвольно дернулась в его направлении, но неловко замерла рядом с огленным плечом Жимолости. – А я не хочу, чтобы они подходили, – спокойно проговорил Гибискус. – Если бы я хотел поговорить с кем-то, я бы сам подошел, – заявил он. – Но ты ни к кому не подходишь, – возразил Жимолость жалобно. – Подхожу, разве ты не видишь? – спросил Гарри. Найл искренне задумался. Обычно Гарри встречал его у Дома Спокойствия, и они шли гулять. Или они уходили вместе с медитации, но в зале Гибискус никогда не разговаривал с кем-то, кроме него, хотя находилась масса желающих поболтать. И даже у Оранжевого Кристалла он лишь вежливо терпел присутствие других, пока Найл не заканчивал танцевать, раскрасневшись от радости. – Нет, – наконец, ответил Найл. – Может, это происходит, когда меня не рядом? – предположил он. Опустил голову, Гарри тяжело вздохнул. – Ты видишь лишь то, что хочешь видеть, – проговорил Гибискус, облизывая сухие, чуть обветренные губы. – Ты не видишь, с кем я хочу быть рядом, кого я ищу каждый день, о ком мне нравится заботиться и из-за кого я отверг Ника, – со странными, глубокими нотками боли заметил Гарри. Причинять страдания Гарри было больнее, чем подавлять себя. Никогда Жимолость не сделал бы Гибискусу больно по собственной воле. Он всегда ценил их дружбу, даже когда Гарри воспринимал его присутствие с вежливым удивлением. Нет, не тайные чувства заставляли Жимолость переживать за Гибискуса, но их давняя дружба, их спокойное тепло и их крепкая связь. Ему всегда казалось, у них есть нечто большее. Конечно, не любовь, но что-то очень хорошее. – Прости меня, – ответил Найл, робко коснувшись его плеча, чтобы приободрить. – Тебе нужна была поддержка, а я спрятался за водопадом. Гарри странно вздохнул. – Ничего, – проговорил Гибискус уже спокойнее и накрыл его пальцы своими, несильно сжимая. – Ничего, все хорошо. Просто никогда не пытайся наладить мою личную жизнь, ладно? – спросил он, слабо улыбнувшись. – Ладно, – кивнул Найл и, наконец, улыбнулся. – Я скучал. – Я тоже, – ответил Гарри, чуть приобняв друга, и приподнял его лицо. – Ты бледный, и давно не был у Оранжевого Кристалла, – заметил он. – Пойдем, отдохнешь немного. Твоему цветку нельзя долго находиться в пещере, – сказал Гибискус, подталкивая Жимолость к выходу. Лепестки жимолости на ладошках Найла затрепыхали беспокойными бабочками. Забота Гарри была приятной и теплой, как обволакивающие тело солнечные лучи. Он всегда был благодарен за нее и не мог устоять, когда Гибискус решительно брал его за плечи и вел купаться или загорать. – А медитация? – успел спросить Найл. – Да, давай сначала сходим на медитацию и восполним твои силы, – заявил Гарри, решительно схватив друга за руку, и отвел его обратно в зал. Впервые за несколько дней Жимолость не боялся заходить в зал для медитаций. Ему не нужно было прятаться в самых отдаленных углах и постоянно держать Гибискуса на виду, чтобы не дать ему подойти. Теперь они снова сидели вместе, и Найл почти не думал о тех, кто шептался за его спиной. Почти сразу Найл заметил, что Гарри как-то неуловимо изменился. Словно боясь, что друг снова захочет от него уйти, он держался ближе, чем обычно, но Найл совсем не чувствовал, что ему докучают. После этого Гибискус, как и обещал, сводил его к Оранжевому Кристаллу. Он заменял им необходимый свет, когда было пасмурно или красавица-Луна пряталась за густыми облаками. Гарри терпеливо дождался, пока Найл хорошенько согрелся — сам он был приятно загорелым и явно не нуждался сегодня в кристальном тепле. Жимолость даже слегка разморило от тепла и света, и он случайно привалился к плечу лучшего друга, пресыщенный нежным жаром. Гибискус был каким-то непередаваемо довольным и вместе с тем неуловимо тревожным, как легкая речная волна, и Жимолость, помявшись, все-таки решил уточнить, что случилось. Ему не очень хотелось лезть не в свое дело, ведь Гарри попросил не налаживать больше его личную жизнь, но если лучший друг нуждался в помощи, Найл решил, что стоит вмешаться. – Ты какой-то странный, – неуверенно проговорил Жимолость, прижимая руки к груди, пока они шли в тени деревьев. От Гибискуса пахло изяществом, и Найл невольно прельстился возможностью чуть-чуть полюбопытствовать. Этот тонкий аромат справедливо внушал, что он достоин знать тайны лучшего друга. – Я теперь даже не знаю, что от тебя ожидать, – ответил Гибискус, грустно усмехнувшись. – Вдруг ты еще что-то вобьешь себе в голову и снова начнешь меня избегать, – объяснил он. – Я выбрал неверную модель поведения, – несмело заметил Найл, зачем-то потеребив полы хламиды. Это вполне могло её испортить. Но серьезные разговоры всегда обескураживали его нежный цветок. – Я просто хотел, чтобы ты остался Гибискусом, – ласково заметил Жимолость. – Тебе очень идет. По какой-то непонятной причине Гибискус остановился и схватил его за плечи. Найл тут же залился краской, чувствуя в этом касании что-то личное, щеки стали горячими, как печеные яблоки, под носом стало влажно. И даже хрупкие лепестки его цветка чувствовались пылающими и жаркими. – Не то чтобы я сомневался, но если я стану Амарантом, Красной Гвоздикой или Вьюнком, ты все еще будешь моим другом? – порывисто спросил он, вспыхивая яблочными глазами. – Я дружил с тобой, когда ты был Латуком, – обескураженно ответил Найл. – Не думаю, что меня можно напугать Вью... – Жимолость оторопел и внимательно посмотрел на лучшего друга. – П-почему именно эти цветы? Не гаснущая, безнадежная любовь, одержимость... его лучший друг был безответно кем-то увлечен. Наверное, уже очень давно, поэтому его так сильно волновал вход в Колесо Сансары. Такая большая любовь могла изменить его цветок. Найл и сам понимал, что мог стать таким же. Цветок Ника и вовсе сменился без колеса. – Я назвал первое, что пришло в голову, – как-то слишком быстро ответил Гибискус, но Жимолость не стал подвергать его слова сомнению. – Любовь моя, – Найл содрогнулся. Гарри в шутку звал так его иногда, но привыкнуть, без трепета, было невозможно. – Не хочешь прогуляться до поляны? Сухой жар пробежался по телу, но Золотая Жимолость — это крайне счастливый цветок, и Найл все равно проникся странной радостью. Его лучший друг рядом, между ними нет секретов, кроме того, что касалось чувств, и они вместе идут гулять — чего еще можно желать? – Сейчас довольно солнечно, что делать на поляне, под открытым небом? – поинтересовался Найл. – Лежать и смотреть на облака, конечно, – улыбнувшись, ответил Гибискус, задорно блеснув глазами цвета молодой листвы. Смущенно порозовев, Найл еле заметно кивнул. Поляна находилась в некотором отдалении от Дома Смирения и Большого Дерева, служившего пристанищем большинству цветов их селения. В его ветвях было уютно и тепло, особенно во время бури — Жимолость иногда звал к себе Гибискуса, и они вместе слушали, как дождь глухо стучит по листьям. Гарри завел его прямо в центр поляны и помог устроиться на земле, осторожно приминая траву, чтобы Найлу было удобнее, а сам легко опустился рядом, и растения тут же обняли их своими гибким и зелёными пальчиками. С Гибискусом было легко. Можно было увлекаться любыми вещами, даже самыми глупыми и нелепыми, будто он являлся обычным Ракитником или Чистотелом. То, чем они занимались, было очень похоже на то, о чем Найл мечтал обычно, когда удобно устраивался в ягодных кустах, чтобы передаться мыслям. Только сейчас все было взаправду — высокая трава качалась рядом с их лицами, отбрасывая причудливые тени, ароматно пахла свежестью и ветром, а они лежали рядом, так близко, что почти касались друг друга. Это было похоже на самое настоящее счастье. Возможно, именно он распространял этот запах восторга и упоения, ведь Найл все-таки был радостным цветком, который поднимал настроение даже в грустный день. Гибискус весело смеялся рядом с его ухом — они смотрели на облака, и у него совсем не получалось определить их форму. Во-всяком случае, у Найла выходило намного лучше. – Смотри, это похоже на собаку, – убедительно проговорил Гарри, с решимостью указывая пальцем в высокое небо. – Вовсе нет, – мягко возразил Найл, чуть повернув голову. – Это же самая настоящая кошка — смотри, какие ушки. – Хорошо, но вот это облако похоже на корягу, – отрезал Гибискус. Он совершенно точно скорчил недовольную рожицу. Жимолость её не видел, потому что смотрел в небо, не отрываясь, но по голосу точно знал, что Гибискус смешно наморщил нос и весьма забавно нахмурил брови. Мимо пролетела стрекоза и зачем-то села на его вытянутый палец, пока Гарри не стряхнул её. – Так не честно, – хихикнул Жимолость. – Любое облако похоже на корягу. Оно выглядит, как... мм... – Найл близоруко прищурился. – Хорошо, оно и в самом деле выглядит как-то несуразно, – уступил он. – Смотри-смотри, – Гарри махнул рукой перед его глазами и указал на самое дальнее облако, стремительно плывущее к ним. С каждой минутой оно увеличивалось в размерах. – Как бабочка. – Да, и правда, – согласился Найл и внезапно почувствовал теплую, суховатую руку Гарри чуть выше колена, прямо там, где заканчивался хитон. Его тело невольно застыло, хотя трава была нагретой, и они сами почти загорали. – Смотри, твоя собака теперь выглядит, как курица, – заплетающимся языком произнес Жимолость. – Это не моя собака, а твоя кошка, – поправил Гарри, и его рука легко соскользнула с ноги Найла, сжимаясь в кулак. – Пора возвращаться, да? – рывком сев, проговорил Гибискус, и обнял свои колени. Его спина выглядела превосходно в лучах медленно опускающегося к горизонту солнца, волосы струились по спине жидким золотом, но Жимолость все равно поднялся следом за ним, чтобы увидеть, что происходит с лицом лучшего друга. Глаза Гарри красиво сияли, отражая лучи гигантской звезды. – Не грусти, – Найл несмело коснулся его плеча тонкими пальчиками. – Все образуется. Я буду рядом и всегда тебя поддержу, что бы ни случилось, – заверил он. Обычно этого было достаточно, чтобы Гарри стало чуточку легче, но сейчас Гибискус только поник еще больше. Красные цветы на его руках подрагивали, как бьющиеся сердца. Рану Найл видел лишь однажды. Это была его рана — сук надломился под ним, и Жимолость упал с дерева, счесав нежную кожу с коленки. В этот день многие цветы увидели настоящую кровь. Чтобы никого не смущать, Найл некоторое время носил повязку. Но навсегда запомнил, как выглядит жидкость, наполняющая его тело. Ему рассказывали про сердце, которое отвечало и за любовь, и за циркуляцию крови. – Я... Гарри повернулся к нему лицом и вдруг запнулся, взглянув на Найла так, словно ни разу в жизни не видел другого цветка. Зелень глаз стала морской. Чего Найл не ожидал, так это поцелуя. Он не представлял, как Гибискус целуется, но даже если бы позволил себе помечтать, точно бы не подумал, что это будет так легко и невесомо. На вкус Гарри был, как разнотравье. Чуть сладковатым и пряным одновременно, даже с нотками овса, из-за чего поцелуй отдавал свежим хлебом. Он прервался также быстро, как и начался, оставляя после себя лишь головокружение, приятное покалывание на кончиках пальцев и влажное удивление на кромке губ. – Прости, сиюминутный порыв, – пробормотал Гарри, отстранившись. – Сам не знаю, что на меня нашло. Сердце Найла, до этого все еще упорно работавшее на благо его организма, со всего маху рухнуло вниз и разбилось вдребезги. Ему даже почудилось, будто из него вытекло что-то жизненно важное. Жимолость попытался вдохнуть воздух, но он никак не хотел проникнуть внутрь и насытить его тело жизненной силой. – Ничего, – наконец, выжал из себя притворную улыбку Найл. – Я не придал этому значения. Поцеловались, и ладно... с кем не бывает? – проскрипел он. – Да, верно, – пробормотал Гарри и, кажется, даже попытался засмеяться. – Нет, не могу так больше! – воскликнул он, заставляя Найла содрогнуться от неожиданности. Когда Гибискус повернул голову, его взгляд оказался наполнен настоящим сопротивлением. – Я тебя люблю, и скрывать это — выше моих сил. Знаю, что я для тебя просто друг, но так больше не может продолжаться, – заявил Гарри и странно выдохнул. Найлу показалось, что он оглох или повредился в рассудке. Не мог же Гибискус и в самом деле такими глазами смотреть на его невзрачный, бесполезный цветок? Золотистый — хороший цвет. Но куда больше ценили то, что значит красоту, смирение, упорство или изящество. О радости всегда говорили, как о приятном дополнении. Даже месть или отречение казались более приемлемыми. – Что ты такое говоришь? – спросил Жимолость осторожно. – Думаешь, это полный бред? – уточнил Гибискус и на этот раз рассмеялся по-настоящему. Только вышло у него совсем не весело, а как-то горько и болезненно. – Да, это так. Когда я был Латуком, и Гортензией, и когда я был Фенхелем, и потом, когда стал Георгином, это все время был ты, – заявил он, заставляя скромный цветок залиться краской. – Я менялся из-за тебя. Я знаю это, потому что с тех пор, как полюбил тебя, мне уже не хотелось быть «холодным» или «безразличным», – заключил Гарри. – Ты мне всегда казался прекрасным, Гарри, – проговорил Найл, мягко касаясь его руки, и чуть-чуть погладил рядом с цветком, стараясь не трогать чуткий Гибискус, чтобы не поранить. – Что бы ты ни значил. – Похоже, – грустно улыбнулся Гарри, искоса взглянув на их руки. – Недостаточно прекрасным, чтобы ты смог меня полюбить. Найл не верил своим ушам. Это все казалось каким-то смутным сном. Он всегда был уверен, что Гарри любит кого-то более... важного. Какой-то прелестный цветок — Камелию, Розу, Хризантему, Герань, Подсолнечник. Ведь было так много тех, кто составил бы с ним красивую пару и изящно дополнил его цветок. Выбирать его, когда рядом были цветы много лучше, казалось Жимолости диким. Вот только Гарри всегда старался быть с ним искренним. Это ведь он сказал, что не стал бы быть с кем-то из жалости, даже с таким красивым созданием, как Кориандр. Может, у него все-таки был этот крошечный шанс? – Я... я тебя всегда любил, даже когда ты был Гортензией, а я — Фиалкой, – несмело признался Найл. – Я... ох, Гарри, твоя рука, – Найл удивленно указал пальцем на правую руку Гарри и замер с открытым ртом. На тыльной стороне ладони, вместо привычного Гибискуса, скромно распустилась Жимолость. Полностью идентичная цветку Найла, золотистая, нежная, пахнущая радостью и преданностью. Гарри опустил взгляд на руку и изумленно выдохнул. На его лице застыли удивление и радость, и он несколько секунд не мог оторвать восхищенного взгляда от прекрасного цветка на своей руке. Мельком подняв глаза, Гибискус заметил что-то красное. – Твоя тоже, – очарованно проговорил Гарри, указав на руку Найла, где совершенно удивительным образом разместился красный Гибискус. Красивый и изысканный, как ему и положено. – Значит... значит, мы все-таки подходим, да? – счастливо прошептал Гарри. – Мой цвет значит «любовь» и твой цветок «любовные узы», наши значения пересекаются. Ты... – Моя судьба, – со слезами на глазах проговорил Найл, нежно обхватывая щеки Гарри прохладными ладошками. Ему так хотелось сжать Гибискуса в объятиях, и Гарри, теперь прекрасно чувствуя его настроение, обхватил его за талию, прижимая к себе. От Найла все еще пахло радостью, преданностью и связью, но теперь к этому аромату примешался и его собственный — красота, изящество, любовь. Вместе они создавали чудесный букет, волнующий внимание бабочек и пчел. У них не было причин сомневаться в словах друг друга: цветы на ведущих руках изменились, значения пересеклись — они всегда пересекались, но до этого момента им и в голову не приходило, что их цветы действительно созданы друг для друга. Теперь правая рука Гарри отливала золотом, а левая рука Найла — алым. Теперь они пахли друг другом и чутко улавливали настроение. – Одно лишь интересно, почему ты подошел ко мне тогда? – спросил Гарри, с замиранием сердца опустил подбородок на хрупкое плечико. – Я ведь был несносным. Найл улыбнулся. Он понял, что Гибискус говорит про тот день, когда Жимолость впервые подошел к нему и, несмотря на недовольное лицо Гарри, предложил прогуляться вдоль ручья. Никто не смел приставать к Гарри со своими глупыми предложениями, но от удивления он даже согласился, чем изумил всех присутствующих даже больше, чем себя. – Я подумал, что ты лучше, чем кажешься на первый взгляд, – ответил Найл. – Я был прав.