Так не бывает

У Ромы в карманах мелочь, которой не хватит даже на проезд домой, а на душе неприятно скребёт целый кошачий приют. Никто не помогает с деньгами и не выселяет противных животных, так что приходится идти домой пешком и терпеть боли под рёбрами. А потом телефон в руках загорается, словно маленькая атомная бомба, желающая уничтожить Рому к хуям. «Я подала на развод» Кажется, о таком не сообщают в сообщениях вотсапа. Кажется, жены вообще не склонны подавать на развод без объяснения причин. Возможно, Рома чего-то не понимает, но ещё сегодня утром он провожал Тому на работу и слышал ее тёплое «я люблю тебя». Кажется, нельзя найти за день действительно весомых причин для развода. Когда Рома набирает её номер. Трубку, конечно, никто не берет. А приют внутри превращается в небольшой кошачий городок. Ещё немного - и можно приобретать статус миллионника. «Если бы я хотела с тобой говорить, не писала бы смс» Кошки мяукают, почти что орут, а рука машинально тянется к сигаретам. Достать - зажечь - вдохнуть - выдохнуть. Этот процесс чем-то отдаленно напоминает семейную, мать её, терапию. На которую они с Томой ходят каждую пятницу в семь тридцать вечера. Теперь, кажется, ни терапии, ни семьи. «Нам по двадцать четыре года. Ты не можешь бросить меня по смскам как ебаная школьница» Во рту горчит. Кажется, душевные питомцы стремятся захватить всю территорию. Рома даже не следит за прохожими: просто идёт вперёд. Куда-то в сторону дома, в котором уже нет её вещей. В сторону дома, который неумолимо терял свой прекрасный тёплый статус. Забрала ли она свой вонючий кактус? «Я уже это делаю» Вдох. «Я беременна, Ром» Выдох. «Не от тебя.» Вдох-вдох-вдох. Не помогает. Сигарета ломается, падая на землю, и вместе с ней Рома тоже ломается примерно напополам. Кошки замолкают, останавливаясь, а после бесшумно убегая с места проишествия. И накрывающая с головой пустота прогоняет воздух из легких, заставляя остановиться. Кажется, они называли все происходящее «любовь» и говорили друг другу такие фразы как «вместе навсегда». Кажется, они были вместе последние шесть лет, и даже сегодня утром Тома обнимала его так крепко, что ничего не предвещало беды. Рома не отвечает. Тамара больше не пишет. Квартира кажется осиротевшей без дурацкого вонючего кактуса и огромных пушистых розовых тапочек у кровати. На столе лежит записка, которую Рома, не раскрывая, сжигает на балконе. Кажется, он немного не в состоянии читать что-то вроде «я тебя всегда буду любить, но...». Потому что его «долго и счастливо» только что сожгли, как эту чёртову бумажку. В квартире пахнет сигаретами, и Рома хватается за голову, когда понимает, что его никто не ругает. Когда не слышит тихого «Выйди на балкон, кис» и звонкого непроизвольного цоканья. Кошки возвращаются, мурча внутри, но это не помогает. Клокочущее внутри непонимание вместе с грустью наполняют комнату, впитываясь в стены. Рома не отвечает. А Тамара больше ничего не пишет. И Роме кажется, что его тысячу раз бросали лучше и правильнее. А потом вспоминает, проливая первую слезу, что они были друг у друга «первыми и единственными», с любовью до гроба, которая и в горести, и в радости. Жаль, что только он ценит супружескую клятву.