Так не бывает

У Саши рак. Три буквы. Три месяца жизни по прогнозам врачей. Три сеанса химиотерапии за оставшееся время. Три сигареты в пачке, которую давно стоило бы выкинуть. Три слезы на щеке его девочки, которые он считает. Раз. Два. Блять. Три. Она уходит на балкон. Молча. И Саша не решается пойти к ней. Потому что быть вместе три года (спасибо, жизнь, очень иронично), а потом оказаться в ситуации, когда слова о «любви до гроба» становятся реальностью, слишком тяжело. Катя не говорит, что все будет хорошо, не предлагает взять кредит и поехать куда-нибудь на экспериментальное лечение, не рассказывает о том, что нужно верить в лучшее, в ремиссию, в счастливый конец несчастливой сказки. Она вообще ничего не говорит после того, как видит бумажку с поставленным диагнозом. Раз. У Саши слегка трясутся пальцы, когда он отдает ей справку — мятую, с оторванным уголком, попавшую под дождь. Их первое свидание закончилось долгим разговором у подъезда под зонтом. Два. Саша смотрит на ее поджатые губы, бегающий взгляд желтоватых глаз, первую слезу, стекающую по белоснежной щеке. В их первую встречу у нее были очень яркие румяна, которые на следующий день пропали с бледного лица, потому что ему не понравилось. Три. Саша вглядывается в темноватый силуэт на балконе и не может найти в себе силы выйти к ней. Он не знает, как поступил бы, будь на ее месте. Что бы сказал? Как бы попытался обнадежить? Во что бы верил? Каким богам бы молился, чтобы раковые клетки решили, что им нужно отдохнуть? Дальше считать не приходится. Катя плачет. И ее тихие всхлипы, которые доносятся со стороны балкона, заставляют чувствовать себя виновато. Саша не знает — почему, ведь он не выбирал себе болезнь из каталога, не делал ничего, чтобы получить этот диагноз, его вины в произошедшем нет совсем. Ладно бы еще рак легких: можно было бы слушать очередную, уже посмертную лекцию о вреде курения. Так нет. Жизнь и тут постаралась на славу. Лейкемия. Острая форма. Можно было бы диагностировать раньше и не умирать. Саша достает из пачки сигарету, не найдя в себе сил выйти к Кате. Потому что она начинает плакать громче, уже не боясь привлечь к себе внимание. И ее сил уже не хватает на то, чтобы сдерживаться и молчать. Они должны были пожениться в следующем году. Должны были поехать во Францию на свой медовый месяц. Должны были быть самой счастливой парой на Земле. Должны были… Закурив, Саша все же выходит на балкон. Он стоит позади Кати, смотрит на ее растрепанные волосы и едва находит в себе силы начать неприятный разговор. — Я хочу уехать. Катя не оборачивается и какое-то время молчит, пока достает из кармана сигарету. С ментолом. Они всегда имели четкую ассоциацию с ней, ее тонкими пальцами и бледными губами. — Куда? — Не знаю пока. Куда-нибудь, откуда уже не вернусь. Саша трет уставшие глаза и затягивается. Он никогда не думал, что все закончится на чертовом балконе. Вот так просто. Раз — и все надежды на будущее летят к черту вместе с совместными планами и несбывшимся «долго и счастливо». — А я? Что мне делать? Катя все еще не оборачивается. Кажется, у нее просто нет никаких сил, чтобы сделать это. Каково это — смотреть на человека, который был в твоей жизни много лет, а совсем скоро просто исчезнет навсегда? — Как-нибудь справишься, продолжишь учиться, станешь лучшим в мире адвокатом и со временем забудешь обо всем. Голос дрожит, потому что представлять такое очень тяжело. Потому что в принципе думать о том, что скоро им придется расстаться навсегда без возможности встретиться вновь, просто невыносимо. — А ремиссия? Саша грустно улыбается. Ремиссия практически невозможна, потому что болезнь очень поздно диагностировали. Хотя люди в его возрасте в подавляющем большинстве выживают. Но это не тот случай, увы. — Нет. Слишком поздно поставили диагноз. — Катя снова всхлипывает, шумно выдыхая дым. И, наверное, это не та ситуация, где крепкие объятия и слова о любви хоть как-то помогут. — Мне назначили химию, но смысла в ней нет вообще. Как сказала мама — ты должен продолжать бороться. Как сказал отец — надежда есть всегда. Как сказал врач — простите. — И ты просто уедешь, бросив меня? Ты не можешь остаться на месяц… хотя бы? Катя начинает рыдать. Не плакать, а именно рыдать, проглатывая слова и сбиваясь с мысли. — Я не бросаю тебя. — Саша не плачет. Держится. Он ведь готовился к этой встрече, продумывал то, что скажет, выпил успокоительного. — Я не хочу, чтобы ты смотрела, как я умираю. Саша продумал все. На это ему понадобилось три — блять — дня. Сначала поехать домой. Поговорить с мамой. Поговорить с папой. Поговорить с младшей сестрой. Не плакать. Не срываться на «как же так?». Спокойно попрощаться со всеми и взять один билет до Сан-Франциско. Порадоваться наличию американской визы, сделанной как будто специально для этого случая. В принципе, больше радости ничего не приносит. На следующий день по приезду домой напиться и не пойти на сеанс химиотерапии. Купить успокоительное и обезболивающее. Позвать Катю к себе и все рассказать, а на следующий день — уехать в объятия смерти. Где-то между могло бы быть последнее свидание с цветами, запоминающимся подарком и последними хорошими воспоминаниями. Но на это совсем не было сил. И вот они стоят на этом чертовом балконе, выкуривая по второй сигарете. Стоят, понимая, что больше не увидятся никогда. Вместо слов любви Катя хочет ругаться матом на судьбу, жизнь и врачей. Вместо хоть каких-то слов она продолжает плакать. Саша обнимает ее только тогда, когда обе сигареты отправляются за балкон. И Катя все еще хрупкая, маленькая, его девочка, которую он чертовски сильно любит. Она пахнет вишней и шоколадом. Ее вьющиеся волосы безумно приятны на ощупь. А каждый знакомый сантиметр тела теплый и такой родной. Саше не хочется никуда ехать, но умирать у нее на глазах, превращаясь в ходячий труп, не хочется еще больше. Они больше не говорят, потому что нормальных слов просто не осталось. У Саши в шесть утра самолет, который отвезет его в пустоту, а это значит, что у них есть около пяти часов тишины и спокойствия. За это время Катя не спросит, ни куда он поедет, ни можно ли с ним. Она будет запоминать каждую мелочь, каждую его незначительную черту — ведь совсем скоро всего этого не будет. И это — сказка без счастливого конца. Ведь хорошие истории не начинаются с объявления диагноза и не заканчиваются разбитыми сердцами.