Stardust

Часть первая, вступительная

Приветственное собрание, организованное студенческим советом нового типа, в состав которого входило двадцать пять человек, произвело фурор не только среди первокурсников, но поставило на уши и всю академию. Хошитани пребывал в состоянии неуёмного восторга и ничего не собирался с этим делать; Тацуми буквально лучился леденистым довольством, ослепляя окружающих; сидящие по обе стороны от них, сдержанно улыбающиеся Наюки и Саватари лишь едва сглаживали распространяющиеся флуктуации набирающего обороты хаоса. К моменту начала собрания уже уставший сокрушаться Цукигами, занимавший своё место в длинной шеренге позади трибуны, подумал, как бы их энтузиазм не сыграл с ними злую шутку и среди испуганных пространными перспективами новичков не оказалось слишком много тех, кто решит в первый же день забрать документы и перевестись в образовательное учреждение поблагонадёжней. Ему, увы, все пути к отступлению, фигурально выражаясь, были отрезаны уже давно. Буквально же, сбежать не позволяли Тенгендзи и Куга, занявшие места по обе стороны от него. В иной раз Куга бы может и проявил солидарность, но его самого на месте удерживал Тораиши, периодически тормоша и не давая уснуть. – Как вы все, должно быть, знаете или нет, я вот ничегошеньки не знал, когда сюда поступил, к участию в борьбе за место в специальном музыкальном классе на начальном этапе традиционно допускалось двадцать команд. Но в этом году мы немного поигрались с правилами, кхем, в смысле, пересмотрели устаревшие положения и пришли к выводу, что ограничивать число участников не станем и дадим шанс выступить всем желающим! – Но вместе с тем это означает, что вам следует готовиться к жёсткой конкуренции. – Ха-ха, Тацуми так шутит, что мурашки по коже бегать начинают. – А я не шучу. – Обращаю ваше внимание, что количество мест в музыкальном классе увеличено до тридцати и расширено число факультативов. Саватари словно бы был создан для того, чтобы выступать на всевозможных собраниях, привнося в них маломальское подобие строгости и важности. Откровенно веселящиеся Тацуми и Хошитани вынужденно угомонились, не мешая ему говорить. – А потом вся эта толпа в тридцать человек организует студенческий совет, – шепнул Куга, едва шевеля губами. Цукигами сдавленно хрюкнул от сдерживаемого смеха. – Сплюнь и по дереву постучи немедленно, – прошипел Угава, выглядывая из-за плеча Тораиши. – Правильно не «толпа», а «компания», – вставил основательно облучившийся об Хошитани Тенгендзи. – Я считаю, они должны пойти ещё дальше и основать два противоборствующих лагеря в стиле школы Сузуран, – поделился соображениями весёлый Тораиши. – О, круто будет! – восторженно воскликнул Инумине в полный голос. Запоздалое шиканье прозвучало в оглушительной тишине. Наюки обернулся к ним с круглыми от ужаса глазами, но в следующий миг зал взорвался хохотом. Инумине ободряюще вскинул кулак, поощряя зрителей. – Поверить не могу, – с благоговейным ужасом прошептал Тораиши. – Выпалил случайно, а всё равно попал в тайминг. Где заканчивается гениальность у этого человека?.. – Там, где начинается глупость, – буркнул Угава, одновременно с этим посылая Наюки извиняющиеся жесты. – Эй, вы! Виновны! – раздалось с другого края шеренги шипение Китахары вместе с осуждающим «тсс» Агехи. Тораиши и Тенгендзи в ответ скорчили гримасы. Цукигами покачал головой. Такие дети, никаких с ними сил не напасёшься. – Да! Как верно заметил Инумине, будет очень-очень круто! Заявки на участие в первом отборочном этапе будут приниматься до конца месяца. Поспешите, у вас не так много времени. – А тем, кто хочет побороться за место в «звёздной» команде, времени подумать нет совсем. Мы начнём прослушивание уже после обеда. – Хотя в этом году «звёздных» команд будет набрано лишь четыре, остальные претенденты не останутся без внимания. Для всех команд будут назначены консультанты из совета, к которым вы сможете обратиться по любым вопросам. – Детали будут уточнены позднее. – Может быть, у кого-то возникли какие-то вопросы уже сейчас? – Я хочу в вашу команду! – раздался звонкий голос из темноты зала. – Возьмёте? – С превеликим удовольствием! – бодро отозвался Хошитани, вызвав новую волну смеха. – Вы приняты! Всё, что было после, прошло мимо восприятия Цукигами. Над морем голов возникали тут и там вытянутые руки, юные взволнованные голоса задавали интересующие их вопросы, отвечали на которые преимущественно Наюки и Саватари. Хошитани улыбался и кивал, Тацуми загадочно щурился. Цукигами вздохнул. Что ж, игра, правила которой придумывались ими на ходу, началась.

* * * Часть вторая, организационная

Одним из первых распоряжений Хошитани на посту президента студенческого совета стал отказ от личного кабинета. – Мне не надо! – жизнерадостно сообщил он на общем собрании. Сообщались они в учебном классе, единогласно решив, что за круглым столом в кабинете студенческого совета двадцати пяти человекам будет тесно. – Ты уверен? – уточнил Цукигами, выразительно сделав акцент на всех словах и паузах между ними. – А зачем он мне? Коллективный опыт подсказывал, что едва отзвучит последний несдержанный смешок, громкий голос Тенгендзи поднимется до потолка и осведомится, понимает ли Хошитани, что значит быть председателем совета. Но прежде чем это происходит, молчание нарушает кинжально улыбающийся Тацуми. – Мне тоже не нужен свой кабинет. Мы с Саватари отлично разместимся в одном, верно, Эйго? – Да, конечно, Тацуми, я и сам хотел это предложить. Во второй раз плотность смешков оказалась значительно выше. – Вот! Тацуми меня понимает! – невозмутимо воскликнул Хошитани, в очередной раз продемонстрировал вопиющую невосприимчивость к двузначности. – Бестолочь, – вступил Китахара с первой парты. – Кабинет это место, где тебя можно найти, если ты вдруг кому-то понадобишься. Где прикажешь тебя искать? – Ой, да где угодно! Хоровой вздох, разнёсшийся по всему классу, был ему ответом. – То-то и оно. Нандзё, стоящий у доски за учительским столом, скорбно вздохнул и лучисто улыбнулся. – Честно говоря, я так и думал. Предварительная идея разместить четырёх официальных представителей совета в четырёх кабинетах отменена. Поздравляю с успешным началом собрания. – Весело тебе, да? – буркнул на него Агеха. – Умереть не встать, как, – отозвался Нандзё без намёка на веселье. – В таком случае… – неуверенно подал голос Хачия, – как насчёт выделить по кабинету каждой из прежних команд? А как именно ими распорядиться, решим непосредственно в своих группах. – Точно. Это то, что я хотел предложить в следующую очередь. На том и порешили. Наюки тихонько вздохнул, прикрыв глаза и покачав головой, что осталось никем не замеченным актом смирения. Он догадывался, что тем всё и закончится и всё равно никак не подготовил себя к этому. Попросту не успел. Едва началась весна, как безумный вихрь событий захватил его, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть, ровно как и в первый год в старшей школе. Стоя посреди кабинета, некогда принадлежащего Отори, он чувствовал, что время словно бы замкнулось в круг, вместе с тем отрезав все пути к отступлению. Ещё месяц назад он никогда бы не подумал, что будет тем, кто займёт его место. И вот он здесь. – Ты ведь не против? – спрашивал Цукигами, помогая с вещами. – Не делай за Хошитани всю работу, – вторил ему Тенгендзи. – Мы рядом, если что, – напоминал Куга. Наюки благодарно улыбался, с выученным, даже вымученным выражением. Всё так, конечно. Да, они были рядом, уступив другим ведущие места, решив, что для них важнее что-то иное. Было странно. Они вместе навсегда, везде и всюду, но одновременно с этим нет. В том всё было дело: Хошитани, Цукигами, Тенгендзи, Куге и многим другим не нужно было ничего делать, чтобы быть на слуху, чтобы быть знаменитыми и вызывать возбуждённые шепотки среди новичков. Все знали Тенгендзи и тайно мечтали удостоиться хотя бы толики его внимания. Все затаивали дыхание при виде Цукигами, того самого, ага, у которого брат, другой тот самый. И абсолютно все сходились во мнении, что немногословный и малоэмоциональный Куга очень крутой, так и говорили ему вослед при случайной встрече в коридоре – «Он такой крутой», – шептали с благоговением. Другие едва руки не тянули к воображаемому монаршему плащу, что ослепительным шлейфом тянулся за Тацуми, с восхищением провожали взглядом Агеху, толпа обожателей следовала за Инумине, не оставался без внимания Угава, Тораиши был всеобщим приятелем и Китахара пользовался заслуженным уважением. О Хошитани и говорить было нечего, он искажал пространство и сводил с ума вовсе без повода. Наюки видел это всё, чему другие могли и значения не придавать, наблюдал своими глазами, потому что следовал попятам за лучшими, оставаясь незамеченным. Так было всегда, он уже не переживал по этому поводу, прекрасно осознавая, что его друзья вовсе не упиваются чувствами, что вызывают. И всё же. И всё же горький привкус от проживаемой жизни иногда заставлял Наюки кривиться в жалости напополам с насмешкой по отношении к себе самому. Будучи собой, его друзья сияли подобно звёздам. Он, будучи собой, едва мерцал. Ему приходилось снова и снова напоминать себе об элементарных вещах, используя знание о сложностях других, как костыли, помогающие справиться. Все-все особенные, благодаря и вопреки собственным обстоятельствам. Наюки не исключение, Наюки уникален, он тоже особенный. Но это чёртово «и всё же» подтачивало любую светлую или позитивную мысль! Наюки презирал себя в моменты слабости. И всё же они были его неотъемлемой частью. Такой он оказался в кабинете Отори. Кабинете Шики. Кабинете, который занимали многие поколения членов студенческого совета до него. Он их потомок, он достиг их уровня. Скажи ему о том три года назад, – «Ты будешь там», – он бы не поверил. Но именно ему доверили ключи. Робкое ещё осознание собственных достижений было всецело обусловлено пониманием, что он прошёл весь этот путь не в одиночку. Было тяжело. Никому этот путь не дался легко. И Наюки понимал это лучше всех. Именно поэтому, даже не переставая сомневаться, он знал, что справится. Верить в это было странно и непривычно. «Смирись уже с тем, что ты молодец, Наюки», – послышался ему голос Отори. Закат заглянул в окно, когда Наюки закончил приводить кабинет в порядок, расставил вещи и, наконец, расчистил место на столе, чтобы раскрыть на нём журнал с анкетами прошедших отбор кандидатов в звёздные команды. «Если кто-то и достоин курировать команду, то это ты и только ты в самую первую очередь», – сказал накануне Хошитани и все с улыбками его поддержали. В редкий для себя раз Наюки ясно ощутил внутри отклик на эти слова: верно, достоин. Улыбнулся себе в ответ на воображаемую улыбку Отори и произнёс с его голосом в унисон: – Время играть.

* * * Часть третья, историческая

Идея заключалась в том, что при наличии лишь четырёх звёздных команд, остальным членам нового студенческого совета нужно было курировать все прочие стихийно образованные группы. О том, чтобы обязательно уделять время репетициям речи не шло, основным было следить за ребятами и их нуждами. И каждый справлялся по-своему, кто на что был горазд. Когда Тенгендзи пришёл впервые к закреплённой за ним группе, то с порога заявил: «Я, великий Тенгендзи Какеру-сама, ваш куратор, и не дай вам бог осрамить моё имя и не пройти отборочный этап!» Парни утратили дар японской речи, что вне всякого сомнения стоило счесть за успех. Упиваясь произведённым эффектом, Тенгендзи тогда смягчил тон и добавил: «В конкурсе аранжировок будете участвовать?» – «Эм-м, да?» – сконфуженно отозвался кто-то самый смелый. – «Отлично, готовьтесь, в следующий раз проверю». И ушёл, весьма довольный собой. На всё про всё – пять минут. (Цукигами не подслушивал, вовсе нет, – громкость голоса Тенгендзи великодушно избавляла от подобного унижения, концентрируя его исключительно на себе). Быстрее Тенгендзи справился только Куга. С него сталось бы едва лишь представиться и лаконично попрощаться. Хорошо, хоть класс нашёл. (Цукигами не следил, вовсе нет, – просто так вышло, исторически сложилось, если можно так сказать: он ничего для этого не делал и всё равно обнаруживал себя в компании Тенгендзи и Куги снова и снова). Цукигами откровенно страдал перед вынужденным походом к первокурсникам. Прежде чем войти в класс, он пытался унять беспокойно колотящееся сердце с помощью дыхательной гимнастики, но рисковал опоздать свыше того, сколько можно было счесть приличным, и мысленно послав всё к чёрту, вошёл. Звук отъехавшей в пазах двери словно бы разделил его жизнь на «до» и «после». Опять. В классе сидело десять человек. Команды ещё не были сформированы окончательно и многие жаждали получить консультацию, что пролила бы свет на их перспективы, представляемые весьма смутно, или, по меньшей мере, вдохновила на подвиги. Второй вариант Цукигами отмёл ещё на этапе подготовки сразу же, но с первым он, пожалуй, и правда мог помочь. Ему самому не доставало толковой консультации в прошлом, уж её-то он обязан дать этим растерянно и смущённо выглядящим первокурсникам. Объяснение основных организационных вопросов не заняло много времени, тем более, что во многом они придумывались на ходу и корректировались исходя из множества обстоятельств, благо, более чем обширный штат студенческого совета позволял ухищрения всевозможного толка. Цукигами при этом честно предупредил, что попасть в музыкальный класс будет нелегко и ребятам следует настроиться на выматывающую, кропотливую работу. Разговор об очевидных вещах, хорошо ему знакомых, успокоил Цукигами, он и не заметил, как расслабился, и закрытая поза, занятая им у учительского стола, перестала его сковывать. Обведя взглядом присутствующих, он заметил интерес в их блестящих глазах, и это воодушевило его сильнее, чем он мог представить. Они все вдруг стали чем-то важны для него. – В целом, могу сказать, что бояться ничего не стоит, – заметил он, позволив себе полуулыбку. – Все вы в равных условиях, пусть вам, должно быть, кажется, что это не так. Я верю, что раз вы поступили сюда, то обладаете навыками, достаточными для того, чтобы сложить из них основу для дополнительных усилий, нет ничего, чего бы вы не могли. Учителя и совет помогут вам в меру своих сил, но прежде всего вам стоит осознать собственные желания. Потратьте время на то, чтобы понять это о себе, обсудите между собой, вас это подтолкнёт к чему-то наверняка хорошему. Я в этом практически не сомневаюсь. – Практически? – с нервным смешком пробормотал один из мальчишек. Цукигами улыбнулся ему. – Что ж, по правде, не могу врать: нет ничего абсолютного в мире, – ответил он. – И поэтому не так уж много в мире невозможного. «Что я несу?» – при этом думал Цукигами, но мальчишки, вопреки его внутренним самоуничижительным стенаниям, выглядели впечатлёнными. После возникшей паузы в полнейшей тишине вверх поднялась рука, и парень с задней парты спросил: – Можно вопрос? – Конечно. – Вам он может не понравиться. – Сложно представить вопрос, который мне понравится, – не кривя душой, ответил Цукигами, непроизвольно фыркнув. – В любом случае, спасибо за предупреждение, я посильнее вцеплюсь в стол. Почти все присутствующие рассмеялись, но парень с вопросом лишь сдержанно улыбнулся. Его взгляд был направлен прямо на Цукигами. – О команде Отори, вашей команде, говорят, будто вас выбрали вопреки правилам, отбор вы не прошли по различным причинам. Это правда? Цукигами не удивился, чего-то подобного он, настраиваясь на худшее, ожидал изначально. Ему стоило усилий не закатить глаза, и он сделал это, наигранно, не таясь. – Неужели кому-то могло прийти в голову, что великий Тенгендзи Какеру-сама не способен пройти какой-то там отборочной этап в задрипанной музыкальной академии? Я вас умоляю. Сказав это, он испытал облегчение, услышав ответный смех, про себя пообещав, что купит Тенгендзи чай в благодарность за возможность использовать его имя таким образом. Это было шуткой, но не было ответом, который спрашивающий ожидал услышать. Но правду о них знали все, и её не было смысла скрывать. – А если откровенно, именно это и произошло, – произнёс Цукигами, когда мальчишки закончили веселиться. – Это правда, – прозвучало в воцарившейся абсолютной тишине. Цукигами улыбнулся, впервые в своей жизни вслух признавшись: – Мы все провалились. Тенгендзи нагрубил экзаменатору и оскорбил комиссию, я со скандалом отказался отвечать на вопросы, Наюки переволновался, Куга вовсе опоздал, Хошитани… ну, был собой вероятно. Мы были вычеркнуты из списков всех членов комиссии, кроме одного. Своим здесь перед вами присутствием я обязан Отори-сэмпаю, Хираги-сэмпаю и остальным, кто их поддержал, дал нам шанс. Вы имеете полное на то право из-за этого сказать, что я лукавлю, обвинить меня в лицемерии, когда смею утверждать о равных шансах для всех. Но именно из-за всего, через что мы прошли, я говорю это осознано, искренне желая сделать слова правдой. Мы все в совете сплочены единой целью воплотить в жизнь утопию, должно быть, мы наивные идеалисты, достойные критики. Но в сухом остатке мы просто стремимся к переменам к лучшему. И если вы станете частью этих перемен, я не посмею мечтать о большем. Это стало неожиданностью для него самого, он не помнил, когда это осознал: Цукигами правда, всей душой искренне поверил в мечту Хошитани, в их мечту, поэтому он мог облачить свою веру в слова, хотя до сих пор лишь ругал её. Но перед теми, кто станет звать его «сэмпай», он вдруг захотел раскрыться. – А расскажите, как это было. Цукигами молчал некоторое время и на давешнего любителя задавать неудобные вопросы стали фыркать приятели, обвиняя в излишней наглости. Но Цукигами вдруг в единый ярчайший миг осознал, что ему и правда есть, что рассказать. – Хотите сказку? Ребята неуверенно переглянулись между собой, кивая друг другу, нестройным хором отозвавшись: «Да». – Что ж, ладно, – сказал Цукигами. Он вышел из-за стола, перестав прятаться за ним, как за баррикадой, уселся на его край, обведя взглядом присутствующих. – Устраивайтесь поудобнее, это надолго. Хотя начало очень банальное. Итак – однажды один принц отправился в путешествие…

* * * Часть четвёртая, конфликтологическая

Нандзё переводит взгляд с одного виноватого лица на другое, старательно пытающееся таковым не казаться, останавливается на Китахаре. У того вид скорее смущённый, раздосадованный, как у человека, который искренне не может понять, как его угораздило. Нандзё испытывает явную слабость к любому проявлению искренности, поэтому вид друга его умиляет. На его фоне даже Агеха с Хачией становятся милее. Мир добрее, небо ярче, воздух теплее. Он готов их выслушать. – Ну и? Все трое с заговорщицким видом переглянулись и заговорили одновременно. – Я не виноват! Они виноваты! – Ты был с нами! – Ребята, давайте спокойно... – Ты бешеный совсем, хоть бы раз думал, перед тем как делать! – Это я бешеный?! Как ударю сейчас! – Давай, попробуй. Нандзё неуловимым движением разрезал воздух между спорщиками увесистым планшетом, заставив тех с оскорблённым видом отпрянуть друг от друга. Ласково улыбнулся, притаив в уголках губ явственную угрозу. – Так, сначала. Что произошло? Агеха и Китахара раздосадовано фыркнули друг на друга и синхронно отвернулись. Хачия со смиренным видом выступил вперёд, монотонно, так непохоже на себя, начав: – Ученики из другой школы проникли на территорию, представились родственниками учащихся... – Проходимцы! Вынюхивали тут! – раздражённо буркнул Агеха. Нандзе дёрнул рукой в его сторону, жестом заставив замолчать, и Агеха едва зубами на него не клацнул. Так мило. – Так, дальше. – Вынюхивали, пожалуй, подходит, – словно не слыша, согласился Хачия, равнодушным, но отчего-то звучащим более тревожно тоном. – Рыскали по коридорам с телефонами! – веско добавил Агеха. – Назвались журналистским клубом, когда мы с Агехой их заметили. На сделанное замечание вилять начали. Отнекиваться. – Врали бессовестно! Глазами бегали, за что бы ухватиться! – И? Вопрос Нандзё заставил Агеху и Хачию поёжиться. – И мы попросили их уйти, – выдавил из себя Хачия. Уточнил с явной поспешностью: – Вежливо попросили. – Хорошо. И? Возникшая следом пауза оказалась намного более продолжительной. Хачия косился на Агеху, Агеха косился куда-то мимо, Китахара сокрушённо качал головой, нетерпеливо притоптывая. – Я попросил их телефоны, – нехотя сознался Агеха, – проверить, что они там наснимать успели. – ...Ты не попросил, Агеха, – пробормотал Хачия с трагизмом, что явно предвещал кульминацию. – Ты выхватил его из рук! – вырвавшееся восклицание заставило Агеху вздрогнуть, он буквально сжался, пристыженный, пока из до сих пор сдерживавшегося Хачии фонтанировали эмоции и новые откровения: – Я хотел вмешаться, но с меня слетели очки. Я наклонился за ними, конечно же потерял равновесие, чуть не упал, случайно задев одного из них. Другой попытался вернуть себе телефон, они с Агехой сцепились. И тут появился Китахара-кун. Китахара дёрнулся, услышав своё имя, открыл было рот, чтобы сказать что-то, но Нандзё не глядя выставил перед его лицом палец, ясно говорящий «Помолчи, пожалуйста», про себя добавив: «Самое интересное начинается». – Так, – строго произнёс Нандзё, скрывая все необходимые для серьёзного тона усилия, что прикладывал. – Что он сделал? – Руку ему сломал, – с мрачным удовлетворением наябедничал Агеха. – Не сломал, а только вывихнул! – воскликнул Китахара со странной смесью возмущения, беспокойства и оскорблённой невинности. – Я думал, что он напал на тебя, и мне не сразу в голову пришло, что это ты сам его спровоцировал! И Хачия по земле ползал, я и подумал... Остаток фразы Китахара очаровательным образом проглотил, смутившись. Одинаково избегая взглядов присутствующих, все трое пялились в разные стороны, мучимые осознанием совместного преступления. Нандзё откровенно наслаждался их мучениями. По правде, все детали произошедшего уже были ему известны, присланное Накакодзи видео было изучено и надёжно сохранено. В допросе не было никакого смысла, тем не менее, Нандзё не представлял, как можно отказать себе в подобном удовольствии. Поэтому смотрел и умилялся, полный светлых мыслей. – Благодарите бога, – сказал он, наконец, позволив остальным с затаённым облегчением выдохнуть, – что вас не увидели учителя, а проникшие на территорию без разрешения не стали раздувать скандал. Но знайте, что вы оба виноваты. Хачия, ты молодец, с этим ничего нельзя было поделать. – Я не виноват! – Я готов признать вину только после него! – Ну вы и сказочники. После этого Агеха, ну разумеется, схватился за первый попавшийся повод сбежать, Хачия, с робкой улыбкой кивнув на прощание, последовал за ним. В кабинете остался Китахара, который выглядел так, будто боролся с желанием пожаловаться или обиженно наябедничать. Но Нандзё знал, что он, конечно же, сдержится, подавит все недостойные его порывы. И он никак не мог этого допустить. – Так, значит, ты бросаешься выкручивать руки незнакомцам, решившим покуситься на твоих друзей? – Агеха мне не друг, – мгновенно отозвался Китахара, свирепо сверкнув глазами. Он уселся на диван, напрасно пытаясь в удобстве позы найти спокойствие. – А те молодчики сами виноваты! – Конечно, они виноваты, – легко согласился Нандзё. О том, как именно он поступит со вторженцами, уже выяснив их личности, он никому не собирался говорить. – Но знаешь, что я хочу сказать? – Что? – Это очень мужественный поступок. Мило так. Насмешливый тон был его неизменной визитной карточкой, но оттенки глубины в нём различали лишь немногие. Лишь немногим он позволял их различать. – Иди ты, – фыркнул Китахара, демонстративно отвернувшись. Его сурово насупленный профиль Нандзё наблюдал несколько секунд, прежде чем задать следующий вопрос, более чем просто чётко осознавая его провокационность. – А за меня бы ты заступился? – С трудом могу представить подходящую ситуацию. – И всё-таки? – Не делай вид, будто ты не знаешь ответ. – Откуда мне знать? Китахара резко обернулся, полоснув Нандзе раздражённым острым взглядом. Кончики его ушей между тем заалели. Он мог бы назвать его придурком и уйти, не то чтобы это был неприемлемый вариант. Но вместо этого он взглянул прямо на его лицо, в глаза сказав: – Так подумай. Нандзё незаметно задержал дыхание, осознав, что его пульс ускорился. Но демонстрировать это он не собирался, ведь именно этого Китахара от него и добивался. – А-ах, – нарочито горестно вздохнул Нандзе. – Теперь я буду фантазировать об этом. – Виновен! – Да-да. Смешливое и несерьёзное «Я тоже тебя люблю, Рен» осталось висеть в воздухе между ними. Интонация была неподходящей, момент был откровенно дурацкий, даже по их меркам. Оставалось только сменить тему, благо, недостатка в них не было. И всё же Нандзё предпочёл помолчать. Он сел за стол, спиной к Китахаре, не чувствуя на себе его взгляд, но наслаждаясь ощущением присутствия. Близости. Заботы. И тайком улыбнулся.

* * * Часть пятая, должностная

Внутренний параноик протестовал, но Тенгендзи мысленно уговаривал себя не торопиться с выводами. Он пристально вглядывался в лицо Куги, пока тот, выглядя по своему обыкновению равнодушно, подводил итог нетипично длинной для себя речи: – В общем, Наюки на грани истерики. Я пообещал, что хотя бы с этим помогу разобраться. Сказав это, он со значением посмотрел на Тенгендзи. Тенгендзи, верно уловив намёк, опустил взгляд с лица Куги на листок в своих руках, на котором значилось внушающее трепет заглавие: «Протокол первичного заключения проверки аварийного состояния помещений». В любой другой ситуации у него бы язык не повернулся сказать это, но этот случай он счёл исключительным: – Я не понимаю! – заявил он, отшвырнув листок в сторону. – Что нам предлагается проверить? Кабинеты, за которыми уже признан аварийный статус? Чепуха какая-то! – Скорее нам предлагается сделать опись конкретных разрушений и находящегося в комнатах академического имущества, – Куга взглядом указал на бумаги, которые Тенгендзи предпочёл игнорировать, мелко исписанные наименованиями и инвентарными номерами. – Почему мы должны этим заниматься?! Я более чем уверен, что где-то у них валяются ранее заполненные бумажки, где всё подробным образом описано! Они просто обязаны быть, ведь иначе на основании чего эти помещения выведены из обращения?! – Предполагаю, что когда открылся новый корпус, необходимость ремонта старых комнат отпала. Но, судя по всему, выделение дополнительных средств на восстановление амфитеатра и облагораживание территории, напомнило руководству и об этом. Или же… – Нас просто испытывают? – Да, такая мысль мне тоже приходила. Реконструкция амфитеатра была первой большой победой, которая зажгла энтузиазм Хошитани с новой силой и заняла собой все его мысли. Были брошены значительные силы на воплощение этой внеочередной мечты. Пока Хошитани при поддержке Цукигами и Тацуми генерировал идеи по обновлённому функционалу сцены, Наюки, Саватари и Нандзё делали всё, чтобы сделать их возможными, остальным оставалось прикрывать тылы и смотреть, чтобы под тяжестью нового не развалился фундамент старого. Тенгендзи смиренно вздохнул. – Это займёт не один день. – Часть возьмут на себя Тораиши с Китахарой. И я уже всем сказал, что ты мне поможешь. Новый приступ подозрительности заставил Тенгендзи внутренне напрячься и сказать с претензией: – Я ничего не смыслю в ремонте. Надо полагать, что Кугу он этим нисколько не удивил. – Ничего сложного там нет. Сыплющуюся штукатурку, трещины в стенах, проблемы с замками – всё очевидное – любой заметит. Спорю, ты ещё и во вкус войдёшь, выискивая, к чему бы придраться. Куга без особого смысла смотрел в окно, так что Тенгендзи счёл безопасным рассмотреть его получше, чтобы удостовериться, что ему не показалось. Нет, ему совершенно точно не показалось: в лице и теле Куги наблюдались явные признаки того, что ему нравится происходящее. Расслабленная поза, легко барабанящие по поверхности стола пальцы, выстукивающие ритм, блуждающая, словно бы даже мечтательная улыбка на губах – всё о том говорило. Тенгендзи это не то чтобы не нравилось, но наталкивало на мысли беспокойного толка в силу определённого опыта. Особую тревогу внушали вскользь упомянутые «проблемы с замками». – Эй, Куга, ты ведь ничего не задумал? – О чём ты? Это вроде как наш студенческий долг. – С каких пор тебя беспокоит студенческий долг? Куга вздохнул, прежде чем с чувством, но монотонно, сказать: – «Почти семестр прошёл, сколько ещё ты собираешься делать вид, будто дела совета тебя не касаются, подумай об этом как о возможности, изменить что-то к лучшему». Тенгендзи не сразу узнал в дословной цитате слова Цукигами, а узнав, усмехнулся. Помнится, в начале апреля он сам не в восторге был от свалившихся на их головы радужных перспектив, а поди ж ты, как быстро преисполнился. – Он оценит твой серьёзный настрой. – Я предлагаю начать сегодня. – Ну, веди. Шутка получилась смешной, потому что, разумеется, вести пришлось самому Тенгендзи. Вооружившись планшетом с бумагами, он с важным видом вышагивал по коридорам, распугивая первогодок, пока Куга, с видом загадочно-никаким, шёл рядом, осматриваясь и, очевидно, ничего не узнавая, хотя едва ли минула пара месяцев с тех пор, как они последний раз были в старом корпусе. Тенгендзи в разные дни по-разному воспринимал в целом безобидные причуды своих друзей, но в случае Куги чаще всего относился к ним настороженно, не без оснований ожидая подвоха. Тем не менее, их рейд по кабинетам проходил именно так, как тому следовало быть. В отношении осмотра помещений Куга взял инициативу на себя и Тенгендзи не без удивления обнаружил, что тот делает заключения уверенно и толково, первым замечая трещины в штукатурке, отслоившиеся обои, обращая внимание на скрип в полу и пожелтевшие потолки. Тенгендзи оставалось лишь вести записи, что вначале его подбешивало, как любые получаемые указания, но затем он был вынужден признать, что Куга хорош в этом. Когда в ответ на вопрос о том, откуда у него такие навыки, Куга ответил, что некоторое время подрабатывал помощником прораба в ремонтной бригаде, Тенгендзи даже не удивился. Устал он уже удивляться всем таящимся в Куге сюрпризам. Как он только умудрился среднюю школу закончить, если очевидно был денно и нощно занят на многочисленных подработках? Как он самостоятельно освоил фортепиано? Как оказался в Аянаги? Вопросы множились, вместе с чем рос ореол вокруг Куги – он был чистым талантом, алмазом, что огранил себя сам. Он был удивительным. И находя его удивительным, Тенгендзи ощущал дурацкую гордость, заставляющую его глупо улыбаться, так словно имел к достоинствам Куги какое-то непосредственное отношение, чувствовал внутри себя тепло, одновременно нежное и… требовательное. Между тем, все страхи и опасения сыпались крахом, пылью оседая на туфлях. Потому как уверенно передвигаясь между комнатами, исследуя стены, окна, двери и мебель, без уговоров взяв на себя грязную часть работы, Куга не делал ничего кроме. Буквально, ничего из того, что Тенгендзи успел себе навоображать. Конечно, он опасался того, что Куга воспользуется ситуацией, иначе мог позвать себе в помощь кого угодно другого, чего он не сделал, а значит что-то замышлял. Остаться наедине с Тенгендзи в каком-нибудь богом забытом кабинете, посреди гор из рухляди, грубо оборвать все попытки призвать к благоразумию, быть настойчивым, но таким искренним, что это лишило бы Тенгендзи желания сопротивляться и он… – Тенгендзи, запиши, здесь ручка заедает, язычок застревает в пазу. Голос Куги вырвал Тенгендзи из фантазий, в которых он потерялся, абсолютно выпав из реальности. Встрепенувшись, он с недовольством ощутил, как горят щёки. Куга же смотрел на него… да блин, он просто смотрел на него, без чего-то там, что можно было счесть оскорбительным и-или неприличным. И это… да, это почти оскорбляло. – Устал? – спросил Куга. – Давай закончим на этом кабинете. Пиджак он снял, уже полчаса как, и всё это время его носил Тенгендзи, пока Куга, расстегнув ещё одну пуговицу на летней, липнущей к спине, рубашке и ослабив галстук, работал в поте лица. Волосы растрепались, отдельные пряди прилипли к вискам и лбу, кожа блестела от влаги. И Тенгендзи словил себя на том, что откровенно пялится, как Куга стоит в пыльном свете, льющегося из наполовину заставленного окна. Он на самом деле думал об этом всю дорогу и уже принял решение. Захлопнув за собой дверь, он ни на секунду не задумался о том, как они отсюда выберутся. Куга обернулся на звук, решил, наверное, что произошла досадная случайность, дверь сама собой захлопнулась. – Ты записал, да? – равнодушно спросил он. – Ручка и вправду не работает. С этой стороны нам не открыть. Ключ в замке остался? Тенгендзи прерывисто вздохнул. – Придётся задержаться. Похоже, что здесь много работы. – Позовём на помощь? – Лично мне она не нужна. Последнее, что Тенгендзи заметил, прежде чем прижать Кугу к стене, это искреннее недоумение на его лице. Мысленно прозвучал нервный смех, но в действительности Тенгендзи очень быстро занял зубы и язык более важными, чем слова или звуки, вещами, глубоко и сильно целуя Кугу. Он и не представлял, насколько сильно ему того хотелось. Он прижался к чужому телу, вплотную к бёдрам. Мелькнула мысль «а вдруг он оттолкнет», но в ту же секунду руки Куги оказались под полами пиджака, на его ягодицах, и Тенгендзи голодно застонал сквозь зубы. Внизу стало тесно, трение кожи о ткань сводило с ума, жар охватил всё тело, он почти мечтал о том, чтобы в мгновение ока скинуть с себя всю одежду, словно по мановению волшебной палочки. Пошлая ассоциация, возникшая в голове, и рассмешила, и смутила, и вместе с тем показалась хорошей идеей. Отпустив губы Куги и открыв глаза, Тенгендзи не без наслаждения отметил улыбку удовольствия, возникшую на них. Не глядя дёрнув за ремень, вынимая его из шлевок, расстёгивая молнию на брюках Куги, он ждал от него какого-то неуместного комментария, ощущая себя при этом слишком возбуждённым, чтобы всерьёз беспокоиться о чём-либо. – По правде я думал о том, чтобы снова подшутить над тобой и запереть в одной из комнат, – пробормотал Куга. – Ты меня опередил. – Ожидание от тебя какой-то гадости сводит меня с ума, – честно признался Тенгендзи, потому что, опустившись перед Кугой на колени без волнений о том, как это отразится на его внешнем виде, не находил данную ситуацию подходящей для чего-либо иного. Куга не стонал, практически никогда, но задышал чаще и из расширившегося горла вырвался смешок. – Ты не представляешь, как это прозвучало. – Почему же, очень даже представляю. Вижу результат прямо перед собой. Учащённое дыхание Куги вибрировало от смеха, пока воздух не кончился. Тенгендзи предупреждал Кугу о многих вещах, под запрет попадали любые проявления близости в школе, никто не должен был узнать о них, ни у кого не должно было даже мысли подобной возникнуть. Никаких фантазий о сексе в туалетах, чуланах, или на столе в кабинете студсовета. Да, это он, преувеличенно самоуверенно, с глупой бравадой, совершал этот инструктаж, по отметанию своих собственных фантазий. С Куги сталось бы вовсе о подобном не думать. Но Тенгендзи понимал, что та сила, с которой его тянет к Куге, сильнее логики и здравого смысла. Он не говорил о любви часто, но иногда ничего не мог с этим поделать. Тем более, что отпустить себя оказалось так легко, приятно и совсем не страшно. Потому что рядом с Кугой было так просто поверить в возможность. Позже, когда после телефонного звонка Куги Китахара и Тораиши пришли их спасать, первым делом, прекратив сыпать насмешками, они обратили внимание на сломанный стул и покосившийся стол, а ещё – рассыпанные книги, которые Тенгендзи не успел убрать обратно на стеллаж. – Ух, форменная развалюха. Повезло же вам, – хохотнул Тораиши. – А на нашей стороне все кабинеты приличными оказались. – Какие-то вы помятые, – в свою очередь хмуро заметил подозрительно щурящийся Китахара. – Как давно вы тут торчите? – Какое-то время, – пожал плечами Куга. – В смысле «помятый»? – в свою очередь возмутился Тенгендзи. – На нас чуть шкаф не упал! – В самом деле? – удивился Тораиши. – Офигеть… – Ага, – согласился Куга и, обернувшись к Тенгендзи, отметил, словно бы невзначай. – Было тяжело держать и его, и тебя. – Ч-что?! Невежа! – Я устал. И проголодался. Пойдёмте уже. – Не говори так, будто один всё сделал! Я жду от тебя благодарностей! – Мы не всё сделали. Ещё пара кабинетов на завтра осталась. Смиренно надеюсь на твою помощь. – Так-то лучше. – Можно подумать, что вы нашли занятие себе по душе, – со смешком заметил Тораиши. Куга покосился на Тенгендзи, в то время как тот картинно закатывал глаза. – Студенческий долг, – лаконично подытожил он.

* * * Часть шестая, сентиментальная

К глубочайшему сожалению по меньшей мере одного из них, они не расстались после академии большими друзьями, не обещали со слезами на глазах созваниваться и писать письма. Вышло совсем неуклюже на самом деле. Фуюсава был слишком ментально и физически истощён, чтобы реагировать на что бы то ни было, глаза его были тусклыми и их взгляд сгущал тени на лице. Не лучше выглядел Чиаки, хотя в его случае причины могли быть более сентиментальными, чем у переработавшего товарища. Шики по своему обыкновению грезил наяву, Касугано казался ещё более отрешённым, чем обычно. Иринацу хотелось выть и скулить как дворняге, скача вокруг них, но лучшее, чего ему удалось добиться, было прощальное движение рукой, ломанная улыбка на губах Чиаки и его же слова – «Увидимся». У Иринацу сердце защемило от этого, так что хотелось догнать ушедшего вперёд Чиаки, схватить его за руку и что-то сказать. Ну или колотого льда съесть. Он, конечно, пошёл есть лёд в компании Касугано и Шики. Но как бы он себя ни накручивал, в действительности даже и не соскучился по-настоящему, потому что новая встреча случилась очень скоро. Они вновь оказались в школе, которая за несколько недель самоуправства совета нового поколения вовсе не рассыпалась, не сложилась пополам, не обратилась в руины. Чудеса да и только, они все были изрядно удивлены. Ну, кроме Касугано. Тот не был. Выдохнув с явным облегчением, Чиаки хохотнул: – Приятно осознавать, что наше решение не привнесло в мир катастрофу. – Не поверю, пока внутрь не зайду, – поддержал его Шики. Иринацу не сдержал умиления, вербально, впрочем, никак его не выразив. Зато и не спугнув ответную улыбку Фуюсавы, которой украдкой полюбовался. А потом взялся тормошить не разделяющего их восторга Касугано. На встрече с преподавателями им предстояло обсуждение готовящегося мюзикла. Это само собой подкинуло им тему для разговора, пока они шагали к административному крылу. – Снова «Shadow & Lights», – с чувством продекламировал Иринацу. – Ну-ка, Ши-тян, Рё-чин, поделитесь впечатлениями! – Представляешь, ничегошеньки не помню, – ответил Шики, беззаботно улыбаясь. – Знаешь, представляю, но разочарован ужасно. – Смутно припоминаю, что Фуюсава был очень... убедителен в роли тени Алексиса. – Ты хотел сказать «страшен», – вставил Чиаки. – Ну, может быть, самую малость, но не так, чтобы очень. – Спасибо за исчерпывающую характеризацию, – сухо отозвался Фуюсава, недобро сузив глаза. – Я искренне позлорадствую, если тебе поручат роль Ламберта. – Боже правый, только не это. – Почему же? Главная роль ведь самое то, если хочешь засветиться. – «Если» ключевое слово. – Я поспорить готов, что ты будешь Ламбертом, а Фуюсава Алексисом, – сказал Чиаки. – О! – озорная улыбка возникла на губах Иринацу сама собой, он и подумать ничего не успел, прежде чем внести предложение: – А я тогда ставлю на то, что будет наоборот! – По рукам! – согласился Чиаки, с азартом ударив в подставленную ладонь Иринацу. – На что спорим только? – На пикник! – Нет, это слишком. – Тогда на ужин. – Договорились. – Ни один из вас не выиграет и не проиграет, – инфернальным голосом произнёс до сих пор молчавший Касугано. – Что это значит, Касуга-чан?! – Только то, что я сказал, – Касугано вздохнул. От количества подлинного сочувствия, прозвучавшего в этом вздохе, Иринацу невольно напрягся. – Это вообще не похоже на тебя, Иринацу. Столько лишних усилий ради того только, чтобы договориться о встрече. – Вот именно, – добавил Фуюсава с любезной улыбкой. – Не стесняйся звать Чиаки без повода, он будет только рад. – Да-да, – проворчал Чиаки, если и смутившись, тот никак это не продемонстрировав. – Кому как не Фуюсаве знать. Известный любитель спонтанности. Произошедший обмен любезностями явно вмещал в себя большее число смыслов, чем можно было предположить, но о чём явно свидетельствовала убийственность взгляда Фуюсавы, которым тот наградил ухмыляющегося Чиаки. – У нас ещё есть время, – Шики точно их не слушал, предложил с улыбкой, обернувшись к друзьям: – Не хотите подняться на крышу? Идея всем понравилась. В полной мере воспользовавшись царящей в академии безлюдностью, обусловленной тем, что во всех классах шли занятия, они прокрались по коридорам и лестничным пролётам, оставшись не замеченными. К их удаче, ведущая на крышу дверь оказалась незапертой. В лица им ударил сухой, тёплый воздух, стоило бывшим членам студенческого совета выйти на обдуваемую со всех сторон площадку. – Ух, горячо! – не сдержал восторга Иринацу. Он ни к кому конкретному не обращался, а иметь в виду мог что угодно. Хотя полуденное солнце пекло уже совсем по-летнему, его жар, на контрасте с кондиционируемым воздухом академии, приятно касался кожи. Шики сразу же пошёл к ограждению на краю, Касугано следом, одновременно с Фуюсавой. Чиаки бросил на него быстрый взгляд, то ли зовущий, то ли вопрошающий, ушёл вперёд. И какое-то время Иринацу смотрел в их спины, плечи, не стянутые больше тугими форменными пиджаками, расслабленные, свободные от ноши, что тянула их к земле раньше. Этот вид вызвал в Иринацу столько нежности, что немедленно захотелось её куда-нибудь выплеснуть. Он побежал, заграбастал Чиаки, заграбастал Фуюсаву, с обеими занятыми руками попытался хотя бы кончиками пальцев зацепить Касугано, – тот уклонился, но в этот раз с улыбкой. Фуюсава походил на кота, не царапался, но всеми конечностями стремясь отстраниться. Злорадствуя над ним, Чиаки при этом не выражал своего отношения к происходящему. Иринацу заглянул ему в лицо, увидел, что всё правильно и вмиг перестал переживать обо всём на свете. Впятером они встали плечом к плечу и, должно быть, выглядели достаточно пафосно, чтобы следующая фраза Шики прозвучала уместно: – Когда я так стою, то чувствую, будто у меня вырастают крылья, и что нет ничего, что меня бы сдерживало. – Только не прыгай, прошу тебя, – попросили Фуюсава вслух и Касугано молча. – Не буду, – послушно согласился Шики. – Но могу уснуть здесь и буду благодарен, если вы не позволите мне больно удариться. – Небольно можно? – спросил Чиаки. – Небольно можно, – кивнул Шики. Иринацу захихикал, но зарождающийся внутри смех требовал большего, и в следующий миг они засмеялись все вместе. Прозвенел звонок. Они смотрели сверху, как из корпусов вываливаются кучки студентов, как они бегут и торопятся в столовую или просто к друг другу, стремясь поделиться впечатлениями. Внутренний двор академии заполнился гулом голосов, и отдельные из них даже можно было разобрать. Не прошло много времени, как они услышали знакомое восклицание и во дворе возник апельсиновоголовый президент студенческого совета, вместе с на диво немногочисленной свитой. Иринацу-то иногда развлекался, представляя смешные сценки, где все двадцать пять членов совета маршируют по территории академии исключительно строгим строем. Вместе с Хошитани были другие бывшие и неизменные лидеры команд, один из которых отчего-то отстал, вдруг оглянулся, поднял лицо. Это был Тацуми, конечно, он заметил их первым, улыбнулся, помахал рукой. Иринацу глазам своим не поверил, но Фуюсава помахал в ответ. Времени как следует обдумать увиденное не осталось, потому что Хошитани увидел их тоже. – А-а-а! Сэмпаи! – завопил он с восторженным неистовством замахав им рукой. – Приве-е-э-эты! Шики зажмурился, открыл глаза, – ничего не изменилось. Они привлекли нежелательное внимание, и им следовало отступить. Но внизу развернулся целый спектакль, проигнорировать который оказалось попросту невозможно: Хошитани указывал на крышу всем мимо проходящим, явно не заметив даже, как Китахара ткнул его сумкой под коленки, ругая за учинённый переполох. Его же в свою очередь треснул по плечу Агеха, а подоспевший миротворец Хачия рухнул лицом на землю между ними, предотвращая перепалку. Материализовавшийся из ниоткуда Нандзё изящно переступил через него, чем навлёк на себя гнев Агехи – Наюки и Угава вцепились в него с двух сторон, едва удерживая от причинения вреда и насилия. Возникший с другого краю двора Инумине во всю мощь своих гениальных связок принялся радоваться всему подряд. Тораиши явно ничего не контролировал и наслаждался этим. Подоспевший к разгару этой сумятицы Тенгендзи пару раз беспредметно рявкнул, чем повысил уровень шума сразу на несколько делений, но оставшийся не впечатлённым Хошитани принялся что-то восторженно втолковывать уже персонально ему, параллельно с этим тыкая пальцем в небо. Пристроившись в стороне ото всех, Куга что-то жевал, а стоящий с ним рядом Цукигами компенсировал его безучастность своим сокрушённым видом с рукой на лице. Но стоило только Саватари, словно святому, возникнуть перед ними всеми и что-то неслышно сказать, как всё сразу закончилось. Студенческий совет расщепился на группы и разбрёлся в разные стороны, бывшие сокомандники, словно санитары, увели Хошитани под руки. Тацуми улыбнулся напоследок ещё раз и исчез. Шики вытер с лица слёзы, выступившие на глазах от смеха, Фуюсава перестал трястись и покашливать. Им всем к этому моменту стало яснее ясного, что просто уйти из академии, у них теперь не выйдет. И в подтверждение этого осознания со стороны лестницы раздался грохот, и из двери на крышу высыпалась горстка второклассников, ребят из их команд. Взбудораженные, запыхавшиеся, так торопящиеся их увидеть. Иринацу никогда не считал себя сентиментальным, но в тот самый миг подумал, что до сих пор попросту не испытывал ничего такого, что можно было назвать этим словом. Теперь же, преисполненный новых впечатлений, он собирался написать песню, – нет, – целый мюзикл! Но сначала – колотого льда съесть.

* * * Часть седьмая, направленная в будущее

Занимаемая Шибуки комната была достаточно просторной для одного человека. Не загромождённой двухъярусной кроватью и двумя столами, в ней создавалось впечатление, что мир, где ты вынужден делить пространство с соседями, попросту не существует. Ещё не успевший прийти в себя после занятий, Шибуки как раз наслаждался благословлённой изолированностью своей обители, когда раздался резкий стук в дверь и в следующую секунду его блаженное уединение нарушил Цубуяки. – Ку-ку, Рё, спишь? А я всё разузнал! Есть новости, отличные новости! Одноклассник и старый друг, Цубуяки Акихико собственной персоной, беспардонно скинул тапки и уселся на кровать, едва не придавив Шибуки ноги. Линзы очков усиливали до состояния маниакальности блеск его ярких глаз. Шибуки мысленно попрощался с едва обретённым покоем, ведь от него ожидали самого искреннего интереса, на который он был способен. Пришлось поднапрячься и включить внутреннюю лампочку, что хотя бы немного подсветила тусклый взгляд. Едва ли это могло по-настоящему ввести друга в заблуждение, но он, по крайней мере, не станет дуться. – Я весь внимание. – Само собой, куда тебе деваться, – ехидно отозвался Цубуяки. Устроившись поудобнее, он с торжественно-придурковатым видом поднял указательный палец. – В общем, новость номер один! – Барабанная дробь. Цубуяки выдержал паузу, отстучав по ноге Шибуки воображаемый ритм, и выпалил на одном дыхании: – Они разделили конкурс на две части! Команды с классической аранжировкой и смельчаки с альтернативной, вроде замечательных нас, будут выступать отдельно! Согласись, отличная новость! Это значительно увеличивает наши шансы! Шибуки пару секунд обдумывал полученную информацию под бдительным присмотром ждущего друга, после чего резюмировал: – Я бы не спешил радоваться. Соперников на отделении может и будет меньше, что вовсе не факт, но количество команд, которые пройдут, всё равно фиксированное. Про это ещё ничего не известно? Планируют ли они выбрать одинаковое количество команд-победителей с одного и другого потоков? Увлёкшись рассуждениями, Шибуки блуждал взглядом по комнате, пока говорил, а закончив, наткнулся на стену осуждения, увенчанную нахмуренными бровями и надутыми губами Цубуяки. – Твоя рациональность иногда так бесит, Рё-чан, – буркнул он. – Как будет распределено количество мест между двумя группами в действительности пока неизвестно, но слухи ходят, что преимущество всё равно будет отдано классикам, учительский и родительский комитеты к тому склоняются, – с явным недовольством признал он – перед Шибуки своих истинных чувств он никогда не скрывал. – Ну разумеется. Хотя за прошедший месяц студенческий совет зарекомендовал себя смелым, прогрессивным и немало сумасбродным органом, он всё ещё противостоял консерваторам, у которых было значительно больше власти. Председатель Хошитани мог сколько угодно фантазировать о месте, где были бы учтены пожелания и индивидуальность каждого, но в сухом остатке был вынужден маневрировать между выстроенными на протяжении десятков лет существования академии строгими правилами, выискивая в них лазейки. Хотя Дзюмондзи-сэмпай не был конкретен в формулировках, что использовал на организационной встрече с их классом, тем не менее, он ясно дал понять, что у тех, кто будет придерживаться всех установленных норм, значительно больше шансов выжить, чем у тех, кто будет им противостоять. Случай команды Отори явился единичным исключением из правил, ровно как и безрассудное решение прошлого студенческого совета под руководством Шики-сэмпая, и большинство предпочитало, что бы так оно и оставалось. – Это всё, конечно, не радостно, – проговорил Шибуки, но при этом улыбнулся Цубуяки с озорством, – но разве мы не были к этому готовы? Цубуяки широко ухмыльнулся в ответ. – Ага! И уж вторая новость тебя точно порадует! – И барабанная дробь..? – Под диско-бит: Тодо-чан присоединится к нам! Шибуки нахмурился и тем самым явно промахнулся с реакцией. – Тодо… -чан? – Тодороки Рюдзи, балда ты, я тебе о нём миллион раз рассказывал, рэпер из «С»! – А-а-а, он. Шибуки и правда вспомнил: Тодороки Рюдзи из «С» был светлокожим до прозрачности, с коротко подстриженными выбеленными волосами, и выделялся на фоне остальных своим невозможным ростом под два метра. Шибуки себя никогда низким не считал, имея рост выше среднего среди сверстников, но рядом с Тодороки чувствовал себя маленьким – очень непривычное, да и не особо приятное, то было чувство. – Стоп, а разве он не в команде, что в их классе собралась? – Неа, – Цубуяки расплылся в довольной улыбке, словно сытый кот. – Они решили готовить выступление под классическую аранжировку, а Тодо-чану это не понравилось, вот он и ушёл. – Просто ушёл? – Ну не совсем, со скандалом. А я как раз мимо проходил, экий я молодец. Шибуки улыбнулся, невольно восхитившись другом за его суперспособность оказываться в нужное время в нужном месте. Со внешностью степенного ботаника в очках, точно японская версия Гарри Поттера, он был пронырливым и хитрым, а выражение «наглость второе счастье» считал руководством к действию в любой непонятной ситуации. Он и с Шибуки познакомился именно при таких обстоятельствах, когда ему срочно было нужно вырваться из оцепления подкарауливших его недоброжелателей, кинувшись под колёса его велосипеда. Это случилось на первом году в средней школе и сделало их приятелями, а затем и друзьями, сблизившимися на почве общих интересов. – Теперь нас четверо! Все формальные признаки для участия соблюдены, можно начинать репетировать! – Это хорошая новость, – согласился Шибуки. – Но меня беспокоит, как к Тодороки отнесётся маэстро. – О, он будет в восторге! – бурный энтузиазм Цубуяки был очевидно фальшивым, обусловленным специфическими чертами характера третьего члена их команды. Сасаяки Лео не пришлось даже уговаривать присоединиться к ним. При их приближении он опустил наушники, кивнул, дав понять, что готов их выслушать, кивнул повторно, выслушав и вроде как дав им своё согласие. Немногим позже он сказал, – не терпящим оспаривания тоном, – что обеспечит их аранжировкой и только ей, над хореографией пусть ломают голову сами. Он был замкнутым и необщительным, холодным, словно айсберг, и за почти месяц учёбы с ним в одном классе они ни разу не видели, чтобы он улыбался. Но музыка была его страстью, и для Шибуки этого было достаточно, чтобы довериться. При этом Сасаяки явно относился к тому типу людей, что не терпели раздражителей в зоне своего творчества; Тодороки, в свою очередь, явно не был тем, кого можно просто проигнорировать. – Тревожно, – заключил Шибуки. – Стерпится – слюбится, – прагматично отозвался Цубуяки. – Тем более, я всё продумал и предусмотрел: они будут жить с Тодороки в одной комнате. – Как ты это сделал? – А ничего не пришлось делать. Саса-сан просто повздорил со своим соседом, а я… мимо проходил. Когда он выкидывал его вещи в коридор. Без единого слова. Молча. – Дела-а… – Ага. Как ты вообще умудрился всё пропустить?! Такая драма буквально через стенку! Эх, ты, вся жизнь пройдёт мимо, а ты и не заметишь. Миюки, – сосед который, бывший, – побежал жаловаться, вернулся с членами совета. Ты бы это видел, Цукигами-сэмпай и Куга-сэмпай там едва сдерживались, чтобы не заржать, я клянусь. Они в той комнате вроде как жили раньше. Позабавились, но выговор Сасе-сану сделали в пользу Миюки. Так что ему предстоит переселение. А Тодороки как раз один в комнате живёт… – Надо полагать, что о том ты кому надо шепнул, – улыбнулся Шибуки. – Как бы это нам боком не вышло… – Бросьте ваши гнусные инсинуации, всё вздор и клевета, – патетично воскликнул Цубуяки, всплеснув руками. – Но я уверен, что они ещё подружатся. Он хотел улыбнуться после этих слов, бросив многозначительный взгляд на Шибуки, но вдруг сморщился и громко чихнул. – Правду сказал, – Цубуяки шмыгнул носом, осмотрелся. – И точно тебе говорю, здесь жили кошки. – Ты же знаешь, животные в общежитии под запретом, – не без горечи напомнил Шибуки. Он сам тосковал по своему псу, оставшемуся в родительском доме на попечении сестры. – Ну конечно, – саркастично отозвался Цубуяки. – Я ещё заметил, что наши сэмпаи склонны наплевательски относиться ко всем правилам. Кстати, они ведь собирают все пожелания и жалобы, выскажись, предложи разрешить держать животных в комнатах! Там, правда, придётся какое-то хитро закрученное обоснование придумать, что-то кроме «мне без моего пёсика жизнь не мила», но, думаю, ты справишься. Шибуки вздохнул. – Хадзи в любом случае слишком большой, чтобы держать его в комнате. Да и, откровенно говоря, у меня и без него есть создание, нуждающееся в постоянном присмотре. – Ох, очень тонкий намёк, я его даже в очках едва различаю. Пойдём лучше прогуляемся, погода хорошая. Давай, поднимайся. Каждая частичка тела Шибуки тому сопротивлялась, но подняться с постели всё равно было нужно. Он протянул руки, Цубуяки понял его без слов, дёрнув на себя, не забыв при этом потешно по-стариковски покряхтеть. Оказавшись на ногах, Шибуки потянулся, ощутив приятное тепло, разливающееся по телу. Не существовало более естественного состояния для него, кроме как быть в постоянном движении. Он придумал себе рамки обволакивающего кокона, что обманывал окружающих, заставляя их поверить, что он ленивый и пассивный тюлень. Но он преображался в танце, сиял на сцене и всегда уходил с неё только победителем. – И куда мы пойдём? – Навстречу ослепительному будущему, мой недальновидный друг. Но, тсс, это секрет. Никто не должен догадаться раньше времени. – Ты ведь не оставишь больной идеи захватить этот мир? – Ни в коем случае. Неужели ты всё ещё сомневаешься? – Боюсь, что твои амбиции однажды сделают из меня злодея. – Поверь мне, злодеи, как и герои, только в сказках бывают. Мы лучше, мы настоящие. – И значит, назад дороги нет? – Назад дороги нет, только вперёд. – Ну, тогда пойдём. И они пошли.

* * * Часть восьмая, не последняя

Волны слизывали следы с песка. Выходило, будто они и не шли никуда. Оглянувшись на ходу, Хошитани подумал что-то глубокомысленное, что-то о мимолётности всего сущего, но забыл мысль сразу же, стоило ему оступиться и потерять равновесие. Нахлынула новая волна, и он бы шлёпнулся прямо в неё, если бы Отори не удержал его. – Осторожней! – сказал и рассмеялся, звонко так, переливисто. Хошитани был хорошо знаком такой его смех, немного неловкий, активно используемый в качестве маскировки всегда, когда Отори сдерживался, чтобы не сказать что-то ещё. В данном конкретном случае – обращение «бой». Хошитани потребовалось несколько попыток, чтобы отучить Отори так его называть. Это был смущающий опыт для обоих, но впервые сложив воздух в имена друг друга, они вынуждены были признать, что то, что между ними происходит, это нечто особенное. День, когда «бой» превратился в Юту, а «Отори-сэмпай» в Ицуки, стал их новым рождением, одним на двоих. Хошитани взялся за руку Отори, прижался к ней всем телом, улыбнулся. – Хорошо-то как. Отори ухмыльнулся, переплёл их пальцы и, поднеся к лицу, поцеловал, выстрелив своими бесстыжими глазами прямо в сердце Хошитани. Тот, конечно, покраснел, и только тогда Отори со смехом согласился: – Согласен, очень хорошо. Влажный солёный ветер игрался с его волосами, безнадёжно их запутав. Отори буквально становился всё кучерявее и кучерявее с каждым шагом. Это добавляло воздушности его образу, вместе с тем делая его ещё более уязвимым. Хошитани узнал эту его сторону совсем недавно. До сих пор «Отори-сэмпай» был сильным, смелым, удивительным, и лучше всех. «Ицуки» был скромнее, больше сомневался и очаровательнейшим образом переживал о мелочах. С ним быть искренним оказалось даже легче, чем с Отори-сэмпаем. И Хошитани был. – Я чувствую, что меня разбаловали, – признался он. – Ребята готовы реализовать любую бредовую идею, какая бы ни пришла мне в голову. А они приходят. Много. Отори слушал и улыбался. – И мне немного не по себе, ведь от меня ждут чуда. А я во всём полагаюсь на других, и единственным чудом нахожу то, что они продолжают поддерживать меня. Я не могу перестать воображать катастрофические масштабы того фиаско, которое должно случиться, чтобы они отвернулись от меня. – Хе-хе, «фиаско». – Не дразнись! Я ведь правда переживаю. – И я дразню тебя за это, потому что знаю то, чего не знаешь ты. – Что? Хошитани остановился, встал перед Отори, держа его руки в своих, смотрел в глаза с надеждой. Он искренне верил, что у него, как у мудрого сфинкса, есть ответы на все вопросы. Заходящее солнце озолотило волосы Хошитани, зажгло искры в глазах, сделав взгляд почти пронзительным, оставив выражение в нём невинно-детским. Отори не сдержался, склонился над ним, приблизившись, накрыл своей тенью, и выражение лица Хошитани изменилось. Расширился зрачок, взгляд стал глубже и темнее и, оказавшись вновь захваченным им врасплох, Отори мог только поддаться искушению. Они держались друг за друга, пока волны омывали их ступни, подмывая под ними опору, точно стремясь опрокинуть. Они держались вместе и упали бы, только если бы решились это сделать. – Ну вот, – выдохнул Хошитани, когда Отори отстранился. – Ты опять избегаешь прямого ответа. Это нечестно. Отори драматично вздохнул. – Я сделал всё, что в моих силах, намекал, как мог. – Скажи прямо! – Нет. – …Защекочу. – Боже, только не это, умоляю! – Ну Ицуки! – Не-ет. Это могло продолжаться бесконечно, и они оба об этом знали. Отори не расскажет, а Хошитани не станет всерьёз настаивать. Отчасти из-за глубокой внутренней убеждённости, что понять должен он сам, если, конечно, Отори попросту не подшучивал над ним. А Отори был серьёзен в своём знании, он просто не представлял, в какие слова облачить банальный ответ «потому что ты это ты». Он был убеждён, всем в академии было абсолютно неважно, что делать, если делать это вместе. Чудо перестало быть сферой влияния одного лишь Хошитани в тот самый миг, когда он собрал вокруг себя остальных. – Просто не сомневайся, – сказал Отори. – Даже если ты временами начинаешь сомневаться в себе, не могу тебе этого запретить, но не сомневайся в них. Наблюдай, и всё поймёшь. Хошитани нахмурился, но с тем явно считываемым подтекстом, складывающимся в мысль «я подумаю об этом завтра», предвосхищающей появление на лице беззаботной улыбки. – Ты ведь придёшь на концерт? – Как и обещал. – О, ты удивишься, я гарантирую это! В этом году к нам пришло столько интересных ребят! Но мы всё равно вынуждены их оценивать по каким-то формальным признакам! Это та-а-ак сложно! «Теперь ты понимаешь, каково было мне», – мог бы Отори сказать, но не сказал. Вместо этого хитро сощурился, озвучив следующее предположение: – Мне ревновать к толпе твоих влюблённых обожателей? – Скажешь тоже! – вспыхнул Хошитани, то ли оскорбившись, то ли смутившись. – Обожатели – это у Тацуми. Мои ребята, они… Внезапное онемение застало Хошитани врасплох. С обеспокоенным видом он вдруг заглянул в лицо Отори. – Это ведь не странно прозвучало? – спросил так, будто то был вопрос жизни и смерти. – Говорить о них «мои», хотя они сами по себе… Растерянный вид Хошитани никогда не переставал быть для Отори испытанием на прочность. Борясь со смехом, он ушёл вперёд, наперерез бросающимся под ноги волнам. – Поздно вы спохватились, Хошитани-сэмпай. Вам теперь с этим жить. – Не может быть! Вспугнутые несдержанным восклицанием чайки отозвались криком, в котором слышалась насмешка: «Это теперь навсегда с тобой, бестолковый». Нарастающий рокот волн поглотил их смех, а вместе с ним и голос Хошитани, и звук его шагов. Небо, солнце и море смешались воедино в ослепительном блеске, когда Хошитани догнал Отори, как всегда делал. Далеко не в первый раз и наверняка не в последний.