Только ты...

       «Только ты можешь помочь проекту. Только ты делаешь свою работу правильно. Только…» А какая разница, что я делаю? Вот именно — никакой. Они говорят, что коллапс грядёт. Они делают из людей орудие. Попадёшь в сети к Иакову — назад не вернёшься. А если и вернёшься, то только с пробитой насквозь одним удачным выстрелом из винтовки головой. Как жаль, что я не поняла этого раньше. Я могла спасти своих друзей, освободить свою семью…, а что я сделала? Доказывала агитатору, что я — сильная, а в конечном итоге поняла, что я — пушечное мясо. Чёртов Иаков Сид. Чёртов Отец и «Врата Эдема». Чёртова секта. Сперва они мучили нас голодом и просто наблюдали за нашими страданиями. Затем отбирали сильных, убивали слабых. «Проредили стадо». Они научили меня убивать. Быстро, чётко, без сожаления. Именно поэтому я стала перебежчиком: мне надоело отмывать руки от крови. Сопротивление приняло меня, чему я была несказанно рада. Я тут же выдала им всю информацию, о которой знала: планы Сида-старшего, проект по созданию Судей, места хранения блажи и много чего ещё. Но они медлили, не решаясь действовать и предпочитая наблюдать, а я не могла понять этого. В их руках была ценная информация — бери да делай. Поняв, что активных действий с их стороны не дождаться, я ушла по-английски. Теперь у меня была возможность всё обдумать и понять, насколько нелогичны мои поступки.        Только спустя несколько лет слепой веры и исправной службы я поняла, что такое «Врата Эдема». Это — харизматичный духовный лидер, девушка «ангел», маргинальный маньяк-мазохист и, наконец, военный кулак и одарённый агитатор. Мне до сих пор не верится, что я участвовала в этом. А ведь я была правой рукой Иакова: моя собачья преданность сделала своё дело — когда он приходил, я была готова отирать его ноги своими волосами и слизывать блажь с его ботинок. Временами я всё же переступала черту дозволенного, отчего тут же получала своё наказание, но никогда не обвиняла его. Была ли то любовь или просто стокгольмский синдром? Сложно сказать. Разве любовью можно назвать постоянные избиения и обвинения во всём? Скорее всего — нет. Видимо, война в Ираке окончательно свела его с ума. А я окончательно слетела с катушек из-за него. С каждым днём желание вернуться увеличивалось. Я прекрасно понимала, что это — смерть. В лучшем случае меня пристрелят, в худшем — отдадут на съедение Судьям. Но я чувствую острое, практически жизненно необходимое желание находиться рядом с Иаковом. Мне уже наплевать на веру, на их идеалы. Мне нужен он. Я хочу снова наблюдать за тем, как он перебрасывает нож из одной руки в другую, как разбирает автомат; мечтаю почувствовать запах пороха и горького одеколона, что исходят от него; желаю разглядывать шрамы на его руках, нежно проводя по ним пальцами… Глядя на плакат с его изображением, я улыбнулась. «Только ты». Да, Иаков Сид. Только ты мне и нужен. Определенно, я — законченая дура и мазохистка.        Как оказалось, возвращаться самой мне не придётся — парочка охотников довольно скоро раскрыли моё местоположение. Хотя, справедливости ради я и не пыталась скрыться, не думая о том, что меня будут искать. Неужели Иакову есть до меня дело? Так или иначе — стрела, смоченная в блажи, достигает свою цель. Постепенно рассудок затуманивается, время вокруг будто останавливается, а перед глазами мельчешат крохотные звёздочки. Я вернусь туда, откуда пыталась сбежать. Чувствуя, как мои руки заламывают за спиной, я усмехаюсь, перед тем как провалиться в темноту. Я ожидала, что очнусь в клетке, запертая вместе с другими, но проснулась в неизвестном мне помещении, не имея ни малейшего представления о том, где нахожусь. Горло постепенно сдавливала паника, и я уже начала жалеть обо всём, что совершила. Я ведь могла уйти тогда: охотники бы не заметили…, а я не ушла. Я сглупила, поддавшись своему нездоровому увлечению Солдатом. И теперь меня ждёт кара. «Только ты в темноте светлее дня. Только ты, и ты одна, волнуешь вновь меня…» Услышав до боли знакомый, низкий, грубый и слегка хрипловатый голос я судорожно огляделась. Мебели практически нет, из освещения только лампа, которая вот-вот перегорит и никаких следов Иакова. Тогда откуда доносятся слова той проклятой песни? Неужели я окончательно схожу с ума?!  — «Только ты изменила все во мне», — сильные мужские руки легли мне на плечи, заставляя вздрогнуть от неожиданности и сглотнуть. Во рту появился неприятный металлический привкус — видимо, я прокусила язык. Мужчина усмехнулся и резко отклонил стул вместе со мной назад. — Вот ты и попалась. Собрав последние куски мужественности, чувства собственного достоинства и приняв судьбу, я решила, что не стану прогибаться под его приказами. Да, он будет пытать меня, чтобы узнать всё, что ему необходимо. Но я не скажу. Нет, ни за что! Пусть это будут мои последние минуты, но я покажу ему, какая я на самом деле. Терять ведь уже нечего.        В нос ударил тот самый удушающий, немного горьковатый одеколон с примесью пороха. Дыхание мужчины на момент обожгло кожу за ухом и я едва сдержала судорожный вздох. Вот он, рядом. Всё, как я заказывала. Здравого смысла с каждой секундой становилось всё меньше. На его место пришло чувство некой эйфории и легкое возбуждение. Чёрт, как бы я не пыталась скрыть это у меня явно получилось из рук вон плохо. От возникшего, на мгновение, инстинкта самосохранения и страха не осталось и следа. Всё-таки меня научили не бояться смерти. Иаков обошел стул и встал прямо передо мной, скрестив руки на груди. Я же, не выдержав, принялась рассматривать его, будто бы видела впервые. Несомненно, мне было за что бояться его, но также было за что уважать: статность, хвалёная солдатская выдержка и верность своему делу. В его зелёных глазах я не заметила и тени злости, что слегка обескуражило меня: ведь когда тебя предает тот, от которого ты этого не ждал сердце заполняет ярость.  — Зачем сбежала? — мне всегда нравилась его прямота. Никаких скрытых смыслов, интриг, намеков — Иаков всегда говорил о том, что хочет…, а я исполняла. Неважно где и как, я всегда отдавалась ему по первому требованию.  — А зачем тебе знать? Я ведь всё равно умру, — гордо выдала я, старательно скрывая дрожь в голосе. Я никогда не говорила с ним в таком тоне из-за чего жутко хотела подползти к его ногам и вымаливать прощение. Как бы я не хотела — я все та же собака, а он — хозяин. И я соскучилась по нему. В следующее мгновение последовал удар. Я не могла назвать его точным, так, скорее наотмашь, но в голове всё равно появился звон, а зрение поплыло. И все же я усмехнулась и посмотрела на солдата, вызвав у него легкое недоумение. Внутри появилось дикое желание подойти поближе и, окольцевав шею мужчины, наклонить к себе ближе; прижаться так, чтобы слышать сердцебиение. Сделать что угодно, лишь бы он взял меня здесь и сейчас. — Я задал вопрос, — он одарил меня суровым взглядом, заставляя трепетать. Видя, что я не собираюсь отвечать, он подошёл ближе и, наклонившись, повторил вопрос. Я же хотела сорваться с места и прыгнуть на него, но меня сдерживали проклятые веревки на запястьях.  — Я ничего тебе не скажу, Иаков, — понизив голос и растянув его имя, ответила я. Пару секунд ничего не происходило — я просто смотрела в его глаза и, кажется, утопала в них. А потом последовала звонкая пощёчина. Правая сторона лица мигом загорелась, а металлический привкус во рту лишь усилился — я прокусила щеку. Головная боль притупилась, но после появилась с новой силой. — А ты не поменялся. Что наказание, что секс — все одинаково. Я думала, что после моих слов последует еще один удар, отчего зажмурилась. Секунда, затем еще одна… ничего не происходит. К моему удивлению когда я открыла глаза мужчины на месте не оказалось, но все встало на свои места, когда я почувствовала шершавую ладонь на своей шее. Не сдержавшись я тихо простонала, блаженно прикрыв глаза. Казалось, что все тело стало гиперчувствительным.  — Я вижу, ты соскучилась, — неожиданно тепло произнес Иаков, убирая выбившуюся прядь моих волос за ухо. Рука опустилась ниже, к ключицам, вызывая дрожь. Машинально я откинула голову назад, шумно выдохнув. Мне хотелось, чтобы он опустил руку еще ниже, но он медлил. В следующее мгновение я даже не поняла, что веревки на моих руках оказались срезаны острым лезвием. Мужчина грубо поднял меня со стула, прижимая к себе. Вновь почувствовав его запах, я осознала, что теряю остатки рассудка. Чертов ублюдок нашел способ заставить меня заговорить. Мне следовало бы оттолкнуть его. Я попыталась, но мои ладони словно обожгло. Солдат надрывно вздохнул, его рука метнулась ко мне, схватила оба запястья, притиснула их друг к другу. Я смогла только сдавленно пискнуть, когда мои руки оказались задраны у меня над головой. Инстинктивно я дернулась, рванулась из его рук, отчаянно изогнувшись всем телом — кажется, он даже не заметил этой попытки. Но, вырываясь, пытаясь освободиться, я невольно прижалась к нему теснее — и он заметил. Его свободная рука по-хозяйски легла мне на талию, поползла выше, слегка сжала грудь… Жар его тела опалял, не оставляя места ни единому движению собственной воли. Да. Это то, что я хотела. Нестерпимое, яростное желание наполняло всё пространство вокруг. Хватка его пальцев немного ослабла, но он не отпустил мои руки, а закинул их себе за шею.  — Обними меня, — приказал он и горячее дыхание коснулось моих волос над ухом. Я качнула головой, вцепилась в его плечи, бороздя ногтями по царапинам на них и потянула его на себя. Иаков довольно хмыкнул, втолкнул ногу между моих колен, не давая их сжать. Его рука расстегнула молнию куртки до конца и скользнула вниз, под нее. Я, больше не сдерживая стонов, вцеплялась в его плечи еще сильнее, вскрикивала, повинуясь его рукам, его воле, вновь превращаясь в послушную куклу. Неожиданно он остановился, рука поползла вверх. Я открыла затуманенные страстью глаза. — Нет, пожалуйста… — запротестовала я, и стены глухим эхом повторили мои слова.  — Иаков, — напряженно улыбнувшись, подсказал он. — Назови мое имя. Одной рукой он держал меня за талию, и я, обвив его шею руками, почти висела на нем, выгибаясь, стремясь к его руке.  — Прошу тебя, — взмолилась я, едва понимая, о чем прошу. — Пожалуйста, Иаков… — Я хочу слышать твои стоны, — он немного отодвинулся от меня и рванул ремень на брюках. Его запах с новой силой взял меня в плен, словно обещая остаться со мной навеки. Испарина на его коже оставляла на губах невыносимый соленый привкус нетерпения, ожидания… он стащил с меня остатки одежды, взял за бедра и потянул на себя, заставив обвить его ногами.  — Сейчас же, — прошипел Иаков, немного приподняв меня и рывком опустив, войдя в меня во всю длину, снова закрыв мой рот глубоким поцелуем, не дав крику вырваться. Я сцепила руки на его затылке — Сид держал меня на весу, двигаясь то плавно, то резко — и каждое его движение отзывалось взрывом острого, сладкого, нарастающего наслаждения. Я не сразу заметила, что в один момент оказалась развернута лицом к стене. Осознание пришло только тогда, когда я испытала контраст температур между горячим мужским телом и холодом стены. Еще один резкий толчок — и я вскрикиваю, выгибаясь. Чужие пальцы в миг зарываются в мои волосы, оттягивая их назад. В иной ситуации я бы взвизгнула, но сейчас я лишь протяжно простонала, попутно умоляя Иакова не останавливаться. В голове ни одной связной мысли, отчего я могу лишь называть его имя снова и снова.        Волна экстаза, казалось, подняла меня высоко, а потом резко швырнула вниз, разбив на осколки. Простонав, я услышала его сдавленный рык, а после нескольких рваных толчков ощутила приятное тепло где-то в районе живота. На секунду я замечаю, что ободрала все ногти. Я бы и не узнала, если бы не штукатурка под ними. А вот дальнейшие события я помнила плохо. Скорее всего, меня оттащили куда-то и снова заперли или связали, так как из меня невозможно было выбить ни единого связного слова. Наверное, завтра я снова проснусь в кресле и меня уже будут пытать его солдаты. И все же я явно ощутила мужские руки, сжимавшие меня в объятиях.