Немного света в кромешной тьме

      У Тайры красные губы. Огромные, круглые сережки и черные подведенные карандашом глаза. Волосы она собирала в высокий пучок и цепляла их канзаши. Ей нравилось привлекать к себе внимание и быть в центре событий. Нравилось выделяться из толпы, демонстрируя свое превосходство над другими. Ей нравилось ловить на себе восхищенные взгляды, а, в частности, один. Но именно этот желанный взгляд сегодня был направлен не на нее. Она громко вздыхала, толкала его локтем, накручивала каштановые пряди на палец и громко жевала жвачку. Он перевернул страницу толстой потертой книги и снова углубился в чтение, не обращая внимания на попытки девушки привлечь его внимание. Он и не замечал. Тайра посмотрела на крупный заголовок в книге. «Лечение психологических травм». — Милый, зачем будущему хирургу эта ерунда? Дазай с тихим шелестом перевернул еще одну страницу. — Знания лишними не будут, — ответил он. Тайра откинулась на спинку стула, ловя недовольный взгляд преподавателя. — …острый панкреатит за последние десять лет переместился с третьего места по частоте встречаемости, на первое, обогнав, таким образом, острый аппендицит и острый холецистит. Она стойко выдержала его взгляд, играя роль внимательного слушателя и кивая на каждое предложение. Лекции по хирургии ей всегда казались неимоверно скучными и неинтересными. До определенного момента ей казалось, что и Дазай ее мнение разделял. Но сейчас, он сам на себя не был похож. Перестал общаться с прежней компанией, а круг друзей сильно сузил. И главное, кто остался? Самоучки и заядлые ботаники, которые день и ночь не расставались с медицинскими книгами. Тайра часто шутила, что после практики в психиатрической больнице, ему самому крайне необходимо врачебное вмешательство. Когда это такое было, чтобы Тайре он предпочел неимоверно скучную книгу. Раньше они отрывались и были теми еще безумцами. Мистер Ричардс, наверно, даже не подозревал, какие непотребства они творили на его столе. Раньше, поздней ночью он приезжал за ней на машине, и они вдвоем катались по городу. Пьяные, веселые и счастливые. Гуляли по паркам, держа в руках по банке "Cocaine", в которой содержалась ударная доза кофеина. Тайра любила в нем это безумие. Непредсказуемость и острый ум. Отменное чувство юмора и красоту. Тайра любила его. Но сейчас ее не отпускало странное, необъяснимое чувство тревоги и смятения. Словно она его теряет. Вот он, рядом, протяни руку и запусти пальцы в эти густые, мягкие волосы. Разверни его к себе лицом и смело поцелуй перед всей аудиторией и преподавателем. Сделай все, что делала и раньше. Но, будет ли эффект тем же, что и раньше? Раньше, в карих глазах плескались жгучее пламя и безумие, а сейчас спокойствие и смирение. Так, что же произошло в тех стенах? Он охладел только к ней или ко всему миру разом?  — Ты оторвешься от этой чертовой книги или нет?! — крикнула она. Все сорок пар глаз оказались прикованы к ним. Даже мистер Ричардс замолчал, удивленно глядя на Тайру. — Мисс Кларк, вам есть, что нам сказать? — спросил он, вытирая салфеткой запачканные мелом пальцы. Дазай смотрел на нее не менее удивленно. — Нет, — сказала она тихо. — А, может, вы хотите рассказать нам о панкреатите или об ушивании перфоративной язвы желудка и двенадцатиперстной кишки? — Нет, не хочу, — ответила она приглушенно. — Еще один подобный выкрик, и темы вы будете рассказывать вместо меня, — сказал он строго. По аудитории пошли тихие смешки и перешептывание. — Что это сейчас было? — спросил Дазай шепотом. Тайра резко захлопнула толстую книгу перед ним. — Посмотри мне в глаза. Посмотри и скажи, что любишь меня! — Зачем ты… — Я жду, — сказала она сердито. Дазай замолчал. Он перевел усталый взгляд на Ричардса, затем на Уилла, который сочувствующе ему подмигнул. Болтушки-сплетницы, сестры Дейзи, позади них тоже внезапно затихли. — Я… — Дазай посмотрел на встревоженное лицо Тайры и вместо карих глаз увидел голубые. Вместо черных волос, цвета вороньего крыла, ему почудились рыжие волнистые локоны. Вместо теплой руки на своей ладони он увидел его, худую, бледную и нежную. — Прости. — Нет… — Тайра поджала полные губы, смахивая крупные слезы с лица. — Нет, нет, нет. Ты ведь только мой. Ты сам говорил, помнишь? — сказала она, тихо всхлипывая. — Не смей так поступать со мной. Это низко. — Низко - лгать тебе о несуществующих чувствах. Она вытерла мокрые глаза, не обращая внимания на размазавшийся по лицу макияж. Кто-то с переднего ряда щелкнул ее на камеру и тут же получил замечание от Ричардса. — Это все из-за той практики? Что там случилось? Расскажи мне. Я не верю, что ты мог в кого-то влюбиться там. Ты всегда презирал этих умственно-отсталых, — сказала она с отвращением в голосе. Дазай нахмурился. — Может, я понял ошибочность своих суждений. — Какую ошибочность?! Они не люди! — вскрикнула она. — Мисс Кларк! Прошу вас покинуть аудиторию! — крикнул Ричардсон. Несколько долгих секунд она сверлила его молящим взглядом, а после схватила сумку и выбежала из аудитории. Сестры Дейзи тут же зашептались за его спиной. Фотографии заплаканной Тайры уже пошли по всей группе. Дазай поднялся с места, в спешке затолкав учебники в сумку, выбежал следом за ней.

***

— Итак, мистер Олби. Раз вы пришли к нам по рекомендации, я не могу вам отказать в работе. Да и рук крайне не хватает. Но у вас практически нет опыта, — сказала доктор Шервуд. — Пока вы на испытательном сроке, вам дадут одного пациента. Забот с ним практически никаких. Когда освоитесь и привыкнете, будете переведены в отдел к доктору Генри. — Да не вопрос, — Олби уставился на «Рождение Венеры». — Она тут не смотрится, — сказал он улыбаясь. — Что, простите? — Шервуд оторвалась от документов. — Говорю, эта картина тут не смотрится. А вот «Крик» Мунка вписался бы отлично. — Ваши бумаги, — холодно произнесла Хеллен и протянула ему документы со своей подписью. — Покажете их Расселу. Он на третьем этаже за дежурным столом. — Не вопрос! — он взял документы, и коротко поблагодарив ее, вышел в коридор. Чей-то громкий, истошный вопль заставил его поежиться и вздрогнуть. Мимо пробежали врачи, держа в руках смирительную рубашку и шприцы. Один из них что-то ему крикнул, но из-за маски на лице, он его речь не разобрал. Эдон крепче сжал в руке бумаги и стал медленно подниматься на третий этаж. Он думал о том, что в сравнении с тем местом, где ему довелось проходить практику, тут было очень даже цивильно, чисто и не пахло человеческими фекалиями. Грязные матрасы не валялись в коридорах, и больные не ходили без присмотра. Обнаженные, с сигаретой во рту, разговаривающие с невидимым собеседником. Эдон не считал их за людей, и будь у него власть, он непременно загнал бы всех в газовую камеру. Его собственная мать находилась в психиатрической лечебнице в Детройте. Которую он так ни разу и не навестил. — Рассел? — спросил он, встав напротив облезлого стола, с которого вовсю сходила белая краска. — Он самый, — ответил он, не поднимая головы. Эдона столь открытое невнимание к своей персоне сильно задело. — Я от доктора Шервуд, — сказал он, утратив нотки дружелюбия. Рассел, наконец, взглянул на него и удивленно присвистнул. — А доктор Шервуд ничего не сказала по поводу внешнего вида? — Что не так с моим внешним видом? — спросил он раздраженно. — Серьга в носу. Тоннели в ушах. Это все надо снять, — сказал Рассел. — А мы, типа, в армии? — Ты «типа» врач, — Рассел кинул перед ним историю больного и сощурил глаза, — Заберешь, когда избавишься от хлама на своей роже. Эдон, скрипя зубами, сжал края сумки, с трудом сдерживая вспышку гнева. Разозлить его было проще простого. Достаточно одного косого взгляда, расхождения во мнениях и нелестных комментариев о его внешнем виде. Рассела где-то в голове он отметил как врага, с которым чуть позже обязательно расквитается за нанесенное оскорбление. «Этому очкарику не приглянулся мой внешний вид» Олби стянул кепку, кинул ее возле умывальника и вперил тяжелый взгляд на свое отражение. Ч: «Хаха, братан, ты теперь среди этих психов?» «Тут платят столько, сколько ты не зарабатываешь и за три месяца работы!» А: «Кого бьем? Я с вами!» Ч: «А Эдону нельзя. Теперь статус не позволяет» «Да пошли вы. Напишу, как узнаю, где тусит этот хмырь по выходным». Он убрал телефон в карман брюк и принялся вытаскивать сережку из носа, затем из ушей. Растянутая мочка уха уродливо свисла. — Говнюк! — прошипел он. Когда Олби вернулся, Рассел сидел все за тем же столом и протирал кончиком белого халата толстые линзы очков. Эдон с улыбкой на лице представил, как он бьет его кулаком по лицу, толстые линзы разбиваются и вонзаются прямо в глазное яблоко. Рассел его заметил, придирчиво осмотрел с ног до головы. Заострил внимание на растянутых ушах. — Бери, — он кивком головы указал на личное дело и историю болезни. — Твой больной в семнадцатой палате. Все дневные процедуры вложены в папку. И вот еще… - Рассел брезгливо посмотрел на широкие ногти Эдона, под которыми тот носил траур, — Он идет на поправку, будь к нему внимательнее. — Конечно, — процедил Олби сквозь зубы. — Не волнуйтесь. В палате его встретила немая тишина. Кресло-каталка была развернута к окну, и рыжая макушка была неподвижна. На старом деревянном стульчике висела серая футболка с Халком, а на диване сидел большой плюшевый медведь. В палате пахло лекарствами и моющими средствами. Почти выветрившимся мужским парфюмом и сладким запахом цветов. Видимо, из сада перед больницей. Эдон поправил ворот белого халата и медленными, неспешными шагами подошел к больному. — Даже не поздороваешься со своим лечащим врачом? — спросил он издевательски. Чуя на его слова никак не отреагировал. Голубые глаза смотрели в окно, и сам он был неподвижен. — Я к кому обращаюсь? — Эдон развернул коляску. — Ты же типа можешь говорить и ходить. Было бы желание, да? — он похлопал Чую по плечу, — Ничего, дружище, тебе повезло, что именно я стал твоим врачом. Я-то тебя на ноги поставлю. Он плюхнулся на старенькое кресло, из которого торчал поролон, и вытащил пачку сигарет. — Тебе хоть покурить предлагают? — спросил Эдон. — А, ну да. Играем в молчанку. Олби блаженно закрыл глаза, делая глубокую затяжку. Всего через несколько минут небольшая палата уже была полна едким запахом дыма. Чуя сидел в привычной позе, наклонив голову вбок и безжизненно свесив обе руки. Потухшие голубые глаза смотрели на почти облысевший ворсовый ковер. Эдон снова вперил на него глумливый взгляд. — У нас сейчас прогулка по плану. Не хочешь пешком? — он резко поднялся и сел возле него на корточки. — Я разве должен тебя катать, а? Услышав посторонние шаги, он быстро вскочил на ноги, потушил сигарету и шире распахнул окно. Чтобы его не поймали на курении в палате, Эдон схватил коляску и вышел в коридор. С приближением осени, запах сырости и плесени в больнице стал сильнее. Несколько раз вызывали специальную бригаду, но те решали проблему этих стен лишь на пару месяцев. Затем плесень вновь охватывала все пятиэтажное здание. С осенью пришли и холода с дождем. Но юный врач даже не потрудился накинуть на пациента хотя бы плед. Более часа он разгуливал с ним по коридору, с отвращением взирая на остальных больных. Когда из четырнадцатой палаты выскочила крупная женщина в одних лишь трусах, он с трудом сдержал желание обругать медсестру, что допустила эту оплошность. Почему он должен смотреть на таких, как она? Разве она человек? Он раздраженно повел плечами и грубо толкнул коляску с Чуей. Рыжие пряди упали на плечо, и неестественно бледная кожа покрылась мурашками. — Знаешь, — сказал он, наклонившись к уху Чуи, — Единственный плюс вашего существования - это бабки которые нам платят. Увидев идущего навстречу врача, он выпрямился и натянул на лицо веселую улыбку. — Наш Чуя теперь за вами? — спросил милый женский голос. — Да. Но мы уже неплохо ладим, — сказал Эдон. — А вы… — Ох, Кейтлин, — она протянула тоненькую ручку. — Царствую в перевязочной. Олби засмеялся и пожал руку в ответ. — Эдон. — Эдон, рада знакомству, — она обеими руками прижала к груди толстую папку с бумагами и посмотрела на Чую. — Вы бы его одели чуть теплее. А то уже холода. — Непременно, — Олби кивнул. Кейтлин ушла, а они пошли дальше. Добрели до комнаты отдыха, где Эдон оставил коляску с ним на несколько часов. Сам он тем временем, запершись в туалете, разговаривал со своей девушкой, затем с друзьями, после выкурил еще две сигареты, привел себя в порядок и пошел забирать Накахару. Чуя ждал его в той же позе и в том же положении, в котором его оставили. Лицом к окну, чтобы заглянуть в которое, даже стоячий поднимался на цыпочки. По плазменному телевизору крутили серии «Тома и Джерри». Несколько пациентов смотрели в экран, глупо смеясь и покачиваясь, не обращая внимания на стекающую по подбородку слюну. Глядя на них с нескрываемым отвращением, он вцепился в инвалидное кресло Чуи обеими руками и толкнул его вперед. — Довольно. Возвращаемся в палату. Он сам поежился от леденящего воздуха из приоткрытого окна. Складывалось впечатление, что и снег не за горами, пусть и было всего лишь начало осени. Листья уже вовсю опадали и, подхватываемые ветром, залетали в коридор горстью. Никто их не подбирал. Либо перешагивали, либо брали в руки и крошили на пол. Когда они вернулись в палату, запах сигарет почти выветрился. Окна были открыты нараспашку, и в маленькой комнатке стоял дубак. Он закрыл окно и вновь плюхнулся на кресло, даже не удосужившись накрыть больного хотя бы кофтой. Чуя был в одной тонкой футболке и старых спортивных штанах, со вздувшимися коленками и дыркой возле кармана. Эдон громко засмеялся, глядя в экран телефона. Несколько раз он менял позы. То полулежал на кресле, то садился ровно, то ложился, закинув ноги на спинку кресла. Он бросил короткий взгляд на Чую и заметил, как тот мелко дрожал от холода. Отопление не было включено, да и рассчитывать на это не стоило еще ближайшие месяца два. — Холодно? — спросил он издевательским тоном. — Плед вон там, в шкафу. Поднимись и возьми. Ну же, — Чуя задрожал сильнее. — Ты оглох что ли? Он вскочил с кресла и быстро подошел к нему. Наклонился. — Вставай! Или… — Олби легко его поднял, словно Чуя ничего и не весил. Поднял и грубо бросил на пол. — До утра никто сюда не зайдет. На этом голом ковре ты окоченеешь от холода. Но! У тебя есть и второй вариант, — сказал он шепотом в его ухо. — Подними свою задницу и возьми гребаный плед!

***

— Тайра! — Дазай, едва не споткнувшись об арку, тяжело дыша, завернул за угол и остановился, переводя дыхание. — Да постой же ты. Кларк остановилась в десяти шагах от него и вытерла красные, заплаканные глаза. — Я думала, у нас все хорошо, Осаму! Я думала, что мы рождены друг для друга. Я…я… — она медленно сползла вниз по стене, захлебываясь в рыданиях. — Я ведь так люблю тебя. Дазай бросил сумку неподалеку и сел возле нее. — Я знаю, Тайра. Поэтому я и прибежал за тобой. Потому что не хочу, чтобы мы с тобой расстались врагами. — Кто она? — спросила Кларк. Дазай прижал ее к своей груди и успокаивающе погладил по голове. — Мне правда жаль… Тем же днем он заскочил в кондитерскую и купил для Чуи несколько видов пирожных. Он их любил. В магазинчике через дорогу купил книгу «Наше сердце» Мопассана в тонком бумажном переплете и помчался ловить такси. На каждый его визит Хеллен с недовольством закатывала глаза. Когда Дазай пришел первый раз после практики, она своим глазам не могла поверить и все время, что он торчал возле Чуи, нервно кусала ногти, пытаясь сообразить, в чем подвох. Подвоха не было. После того, как Чуя позвал его по имени, Осаму едва не расплакался, там, на месте. Перед удивленной санитаркой и Расселом. Позже стал приходить к нему постоянно. Но сколько бы он ни пытался уговорить доктора Шервуд передать Чую ему, она была неумолима. Причины отказа понимал и сам Дазай, но каждый раз не мог скрыть разочарования и досады на лице. Сама Шервуд со временем стала замечать изменения в поведении Чуи, когда Дазай маячил где-то рядом. В голубых глазах хотя бы появлялась искорка. Будь ее воля, она собственноручно собрала бы его вещи и вручила их Осаму, чтобы тот вытащил бедолагу из этих стен. Показал ему, что такое жизнь. Убедил бы в том, что в мире много хороших людей, которым можно довериться. Что в мире столько всего прекрасного и приятного. Что совсем не поздно оставить прошлое позади и начать новую жизнь. — Доброго денька, Сэмуэль! — весело крикнул Дазай, быстро пробегая под проливным дождем. А говорила ведь сестренка, что будет дождь. Почему он никогда ее не слушает? Сэмуэль, прячущийся от дождя под беседкой, улыбнулся беззубым ртом и помахал ему рукой. В стенах больницы было куда холоднее, чем на улице. Он поежился и тряхнул головой, смахивая капли дождя. Привычная сырость, привычная плесень на стенах. Осаму тяжко вздохнул и стал медленно подниматься по лестнице. С каких-то пор встречи с Чуей стали вызывать у него странные эмоции. Учащенное сердцебиение, например, или восторг от любой мелочи. Даже когда Чуя просто пальцем шевелил. По пути он встретил несколько знакомых лиц и быстро обменявшись коротким приветствием, поплёлся дальше. Он думал о том, что стоило бы по пути купить для Чуи и теплую одежду. Все-таки похолодало слишком внезапно. Ведь проливных дождей никто не ждал. Как и ледяного ветра, от которого коченело все тело, даже в теплых свитерах. — Осаму! — Рассел, как только его увидел, отвлекся от толстенной книги и помахал ему рукой. Кто бы мог подумать, парень он, оказывается, неплохой. Просто не любит идиотов и приставал. Особенно когда те и другие отрывали его от важных дел. — Привет, — Дазай встал возле него и, перегнувшись через длинный стол, пожал протянутую руку. — У меня для тебя новость, — сказал Рассел с нотками недовольства в голосе. Дазай, предчувствуя нехорошее, насторожился. — В чем дело? — Тут на днях приставили одного новичка к Накахаре. Странный он, — Рассел снял очки, потирая уставшие глаза. — Парень после него какой-то зашуганный стал. Болезненный и бледный. Хотя он и до этого здоровьем не блистал. Мне кажется… Дазай схватил сумку и, не дав ему договорить, помчался в семнадцатую палату. Дверь была закрыта, но одного сильного удара ногой хватило, чтобы та распахнулась, сильно ударившись об стену. — Какого черта ты творишь?! — крикнул Эдон, едва не уронив Чую, которого поспешно поднимал с пола, чтобы усадить в кресло. Дазай даже спрашивать не стал, как так получилось, что Чуя в одной тонкой футболке и спортивках лежит на полу. Почему в такой мороз, окно открыто нараспашку, и почему в палате воняет сигаретным дымом. На испуганный визг Олби сбежались несколько врачей из соседних палат. Рассел в том числе. Один он не смог оттащить Дазая, который одурев от злости едва не превратил лицо Эдона в кровавое месиво. Оттаскивали его трое. На крики прибежала и испуганная Шервуд. Либо кто-то успел сгонять на второй этаж и поставить ее в курс дела. — Что тут творится?! — сказала она шокировано. — Этот ненормальный на меня набросился! — крикнул Эдон, выплевывая два зуба. Нос у него был сломан, и кровь текла ручьем. — Ты издевался над ним! — сказал Дазай, с трудом сдерживаясь, чтобы снова не ударить его кулаком по гнусной роже. Но Рассел, стоящий позади, сразу схватил его за локоть и покачал головой. — Он упал с кресла. Я просто хотел поднять его и посадить обратно! — Как он мог упасть, если он не ходит?! — Откуда тебе знать?! — крикнул Олби. — Потому что я ухаживал за ним три месяца, чертов ты мудак! И по сей день ухаживаю, — прошипел Дазай. — Почему тут воняет дымом? — Хеллен пораженно уставилась на Эдона. — Или их тоже курил этот несчастный юноша? Первый раз за долгое время ему не нашлось что ответить. Шервуд разочарованно покачала головой и кивком указала на дверь. — Собирайте свои вещи и убирайтесь отсюда, доктор Олби, — сказала она. — Осаму, зайдешь ко мне, когда…разберетесь тут. Он благодарно кивнул и, схватив плед с кресла, сел на колени возле Чуи. Его крупно трясло. То ли от страха, то ли от холода. — А вы чего тут собрались? — сказала она громко. — Живо все за работу. Они расходились медленно, нехотя. Тихо перешептывались и кидали жалостливые взгляды на Чую. Последним вышел Рассел, тихо прикрыв дверь. Дазай в немой тишине, накинул на дрожащие плечи теплый плед и, легко подняв его на руки, уложил на скрипучую кровать. Накинул еще одно одеяло, закрыл окно. Молча поднял кресло-каталку, которое они перевернули, когда дрались, поднял горшок с увядшим за время его отсутствия цветком и закрыл глаза. Сердце все еще колотилось как бешеное. Хотелось нагнать того ублюдка и свернуть ему шею. Что, если по его вине Чуя снова замкнется в себе? Он аккуратно положил цветок на подоконник, где всюду была рассыпана земля, и повернулся. Накахара смотрел на него влажными, покрасневшими глазами. — Эй… — Дазай мигом подбежал к нему и заключил в объятия. Чуя какое-то время тяжело дышал ему в грудь, сжимая в тонких пальцах его свитер. Закрыв глаза, он глубоко втягивал родной парфюм и жадно льнул к теплу чужого тела. Он держался изо всех сил. Но стоило Дазаевской руке ласково погладить его по спине и что-то прошептать на ухо, как эмоции дали трещину. Тихие всхлипывания превратились в горькое рыдание, — Я больше не оставлю тебя. Никогда. Клянусь, — сказал он, крепче прижимая его к груди. После того, как Чуя произнес его имя, этот случай был вторым, когда Дазаю довелось услышать голос Накахары. Он сожалел о том, что этот голос не был звонким, счастливым смехом. Он сожалел о том, что это были горькие рыдания. — Я не могу передать его тебе, Осаму! Хотела бы, но не могу, поверь! — Хеллен встала возле окна, нервно ломая пальцы. — Я хочу помочь этому юноше не меньше твоего. Но тебе придется оформить опекунство, чтобы забрать его. Это долгие суды, оформление документов. Проверки. Ты сам еще учишься, тебе его никто не отдаст. Дазай хмуро посмотрел на доктора Шервуд. — А если его признают вменяемым? — Что… Это невозможно. — Если его признают вменяемым, тетя Хеллен, я смогу его забрать? — повторил он. Она кивнула. С момента того происшествия, Дазай стал приходить к нему практически каждый день, а не раз в неделю, как прежде. Сразу после учебы он выбегал на улицу, брал такси, в спешке поднимался по бетонной лестнице. Рассел в отсутствие Дазая уход за Чуей взял на себя. Пусть он и был загружен собственными делами, документами и пациентами, еще одного он принял по собственной воле. Ведь Накахара никогда не был проблемным. А потом Осаму, коротко поблагодарив его, забирал Чую под свой контроль. Они не делали ничего необычного. Все те же процедуры. Та же комната отдыха, те же прогулки по узкому коридору. Но Дазай никогда не относился к нему как к больному. С ходу, только залетев в палату, он накидывал белый халат и начинал жаловаться на идиотов в университете. На мистера Ричардса, который всем порядком поднадоел тошнотворными лекциями. На сестер Дейзи, которые не сводили с него пристального взгляда. А одна на днях оставила ему любовную записку. С уймой ошибок и помарок. Зато не забыла побрызгать листок духами. В обед он тащил еду прямо в палату, или спускал коляску с Чуей на первый этаж. Там они ели в беседке. Дазай предварительно натягивал на него толстый шерстяной свитер и смеялся, когда рыжие волосы, наэлектризовавшись, смешно становились дыбом. Я покажу тебе, что такое настоящая еда, говорил он, вытаскивая из сумки два огромных гамбургера. А соленую манную кашу, с комками, выбрасывал. Гуляя по саду, Дазай часто рассказывал о своем отце, о сестре, о матери. Пересказывал истории недавно прочитанных комиксов. Иногда шутил и сам же смеялся над своими шутками, порой до слез. В выходные он оставался на ночь. Приносил с собой огромную сумку с учебниками и всю ночь ходил по палате кругами, заучивая нудные лекции по медицине. Дазаю нравились волосы Чуи. Им он уделял очень много времени. Аккуратно укладывал Накахару на кровать, сам садился следом, устроив его голову на своих коленях. Иногда Чуя поворачивался к нему лицом и неотрывно смотрел на искрящиеся теплом глаза. Поднимал бледную руку и касался ладонью горячей щеки. В такие моменты Осаму закрывал глаза и сам льнул к нему, словно кот, требующий ласки. Чуя улыбался. — Знаешь, Чуя, — сказал Дазай, сплетая их пальцы, — я мечтаю забрать тебя отсюда. Показать тебе мир. Обойти с тобой столько прекрасных мест. Они лежали на старой скрипучей кровати, завернутые в толстое одеяло. Снаружи светила луна, снег падал хлопьями, ветки деревьев бились об окно. В коридоре громко смеялись санитарки. И чего им не спится в два ночи. Дазай сонно зевнул и потер слипающиеся от усталости глаза. И находясь в сонной дреме, ему показалось, что кто-то перебирал его волосы. Ранним утром он вскочил с кровати, споткнулся об собственный учебник на полу и, звонко смеясь, подбежал к окну. — Снег! Весь двор в снегу. Пошли! Дазай подбежал к удивленному Чуе, наспех натянул на него футболку и толстенный, шерстяной свитер. Шапку с бубенчиками и пуховик. — Вы куда в такую рань? — спросил Рассел, широко зевая. — Снег! — крикнул Дазай и, быстро толкая коляску, побежал к лифту. — И что? Снег никогда не видел? — сказал он вслед. Но те уже скрылись. — Дите… Сэмуэль всегда встречал их с веселой улыбкой. Снег лежал по самое колено, из-за чего толкать коляску становилось немного проблемно. Старый садовник тут же предложил свою помощь, но Дазай покачал головой. Чуя же удивленно смотрел на снег и на мелкие, редкие снежинки, что еще падали с неба. Дазай улыбнулся. — Тебя никогда не спускали зимой во двор? — догадался он. Подъехав ближе к замерзшему пруду, он остановил коляску, слепил небольшой снежный шар и, смеясь, запустил в Чую. — Он-то вам не ответит, молодой человек, — сказал Сэмуэль, улыбаясь. Тогда Дазай и в него кинул снежный шар. Спустя какое-то время, к их игре присоединились еще несколько совсем молодых врачей. А позже даже доктор Шелли. Все хохотали, топили друг друга в снегу, звонко смеялись и прятались за толстыми деревьями. — Эй, Чуя! — весело крикнул Дазай. — Лови! В него полетел еще один снежный ком. Пока Осаму, улыбаясь, смотрел на растерянное лицо Чуи, Рассел подкрался к нему со спины и, оттянув ворот свитера, засыпал туда снега. У Дазая даже дыхание перехватило от холода и испуга. — Вот ублюдок! — крикнул он. — Смотри по сторонам, тормоз! — Рассел убежал, нелепо перепрыгивая через сугробы и хохоча, но в ту же секунду, в него самого прилетело откуда-то справа, сбив очки. Дазай взорвался громким смехом. Всем было весело. Все смеялись. За долгие, долгие годы, это был первый раз, когда они все вышли вместе. Не покурить, не посплетничать и пожаловаться на жизнь. А для того, чтобы вспомнить детство и повеселиться. Дазай вытер влажные от смеха и холода глаза. Повернулся лицом к Чуе и замер. В него кинули несколько снежков, но он не обратил на это внимания, шокировано глядя, как Чуя трясущимися руками схватился за подлокотники инвалидного кресла и встал на ноги. Его сил хватило на минуту, если не меньше. Шервуд, наблюдавшая за ними через окно своего кабинета, едва не выронила кружку с горячим кофе. Дазай рухнул на колени, то улыбаясь, то с трудом сдерживая желание заплакать от счастья.