Немного света в кромешной тьме

— Скучно… — Дазай поднял руку, изобразил кривую улыбку на запотевшем окне, громко вздохнул. — Скучно! Чуя слабо дернулся и оторвал глаза от пола. Снег продержался не больше дня. Слишком быстро, чтобы успеть налюбоваться им вдоволь. Огромный уродливый снеговик нынче представлял собой жалкое зрелище. Тонкие ветки и замороженная морковь валялись в неглубокой грязевой луже. Так еще и старик Сэмюэль, словно решив подгадить, проходя мимо, наступил на руки снеговика. От хруста веток Дазай нервно дернулся и возмущенно фыркнул. Рассел наверняка будет расстроен, узнай он, каким варварским методом обошлись с его творением. Бедолага кряхтел над ним свыше часа. Дазай ненавидел солнце, выходящее после снега. Не выносил унылую уличную обстановку, непонятную переменчивую погоду и талую воду, капающую с крыши больницы. Но истинная причина его недовольства была отнюдь не в погоде. Из колеи его выбивало пассивное состояние Чуи. Вот уже третий день миновал, как тот не издал и звука. Словно и не было того момента во дворе. Дазай поглядывал на него время от времени, хмурился чему-то, задумчиво потирал подбородок и вновь останавливал внимательный взгляд на изможденном, осунувшемся лице. — Я был рад, когда ты… поднялся. Знаешь… — он принялся дрыгать ногой, мечтательно уставившись в небо, — всего на миг мне почудилось, что ты оставишь эту чертову коляску и подойдешь ко мне. Сам. Без чьей-либо помощи. Всего на миг… Боже, я снова прошу слишком много, да? — Дазай спрыгнул с подоконника, быстро преодолел расстояние между ними и сел перед Накахарой на колени. Руками обвил его талию и голову опустил на теплые колени. Глаза его были закрыты, а губы растянулись в улыбке. — Не принимай мои слова близко к сердцу, хорошо? На самом деле мне приятно быть просто рядом с тобой. Ощущать тепло твоего тела. Чувствовать твое дыхание во сне. Твои прикосновения… «Которые ты позволяешь себе лишь тогда, когда думаешь, что я сплю», — с горечью подумал он. — Я ни в коем случае тебя не тороплю. Я готов ждать. Хоть вечность. В дверь тихо постучали, затем отворили. На пороге стоял Рассел. — Там это… обед. Какого черта вас постоянно приходится звать? — буркнул он, протирая подолом белого халата крупные линзы очков. Дазая ничуть не смутило присутствие Рассела. Напротив, он крепче обхватил накахаровские колени и зарылся в них носом. Чуя, весь пунцовый и пристыженный, принялся глядеть на противоположную стену, лишь бы не видеть выражения лица Рассела. Тот, однако, удивлён нисколько не был, и на дазаевскую выходку лишь фыркнул, принявшись активнее тереть линзы очков. — Все не пойму, царапина или грязь, — протянул он. — А я не один раз советовал тебе купить линзы, — пробубнил Дазай. — Прекрати бормотать в столь нелепой позе и смущать парня! Топайте в столовую, иначе Дейзи все остатки скормит Ричарду. — Даже Рич не станет есть ее стряпню. — Привереда, — произнес Рассел. — Поднимай задницу и покорми парня. Объятиями сыт не будешь, — не дав Осаму ответить, он удалился прочь. Дазай громко выдохнул, поднял голову. Чуя не глядел на него. Обескураженный, конфузливый взгляд был направлен куда-то в угол, то ли на паутину, то ли на старые, сползшие вниз от сырости обои. Их цвет Дазаю никогда не нравился. Он казался ему тяжелым, давящим. Словно они не в больнице вовсе, а где-то в тайге, в окружении торфяных болот и дурного запаха. В комнате стало заметно прохладнее. Батарея снова не грела. Дазай нехотя поднялся, отворил двери шкафа и, порывшись в нем пару минут, победно извлек ярко-желтую вязаную кофту. — Солнце солнцу! — произнес он подлетая к Накахаре. Пока тот озадаченно взирал на предмет в его руках, Дазай успел накинуть кофту на его поникшие плечи. Осознав, что именно произошло, Чуя смутился пуще прежнего. Осаму заулыбался и, не проронив ни слова, мягко толкнул коляску к выходу. Коридор пустовал, тишина стояла непривычная. Лишь напротив стола дежурного врача, на старом кожаном диване, сидели Рассел, Генри и доктор Форд. Они увлеченно смотрели футбол, грызли фисташки и тихо переговаривались. Из двух соседних палат медсестры одновременно вывели колясочников. То были семидесятилетняя миссис Молли, днем и ночью пускавшая слюни изо рта, и старик Томас, спятивший от горя после потери единственного сына. Дабы не тесниться в узком коридоре, Дазай свернул в противоположную сторону. Уже несколько дней его мысли были забиты предстоящим разговором с доктором Шервуд. Хеллен ясно дала понять, что Чую Накахару не выпустит за пределы больницы, даже за все золото мира. После четвертого отказа Дазай сник. Вспоминая те сладостные минуты во дворе больницы, ему думалось, что худшее позади. Что Чуя наконец преодолеет свои страхи, сомнения и заговорит с ним. Не долго и не много, хотя бы несколько фраз, хотя бы одно скудное слово. Осаму любому звуку был бы рад из его уст, но тот снова спрятался в своем панцире и не желал высовывать голову. Интуиция Дазаю говорила, что причина в чем-то другом. В чем-то, что находилось за пределами больницы. Однако, сколько бы он ни расспрашивал Рассела, непременно саму Хеллен и других врачей, все мотали головой и разводили руками. «Он запуганный, — думал Дазай, глядя на блеклое лицо Чуи». «Краше в гроб кладут», непременно сказала бы его бабка, лицезрев объект воздыхания своего внука. Чуя, откинув голову на кресло, не моргая глядел в потолок. Выглядел он расслабленным, но, снова же, словно находился не здесь, а где-то очень далеко. Может, в старом доме. «А может, он скучает по родным», пронеслась в дазаевской голове отчаянная мысль. А ведь Шервуд все темнила о его прошлом. На переднем дворе старик Сэмуэль заменял прогнившие балки на летней беседке. Внутри сидели доктор Клинтон со своим подопечным. Тот уже шел на поправку, и глядя на них, Дазай испытывал то ли горечь, то ли зависть. Рассел, сидевший напротив, заметил их и возмущенно ткнул пальцем на свое запястье, показывая на время. Осаму пожал плечами. Кормить Чую больничной стряпней хотелось меньше всего. — Пошли-ка кое-куда, — тихо сказал Дазай, поворачивая коляску на заднюю сторону двора. Там их не могла видеть Хеллен, да и остальные врачи редко туда совались, предпочитая коротать время за картами в беседке, либо смотреть матчи непременно в самом здании больницы. На задней стороне двора ничего примечательного не было, однако Дазай давно обратил внимание на деревья, растущие поперёк стены. — Ведь никто не говорил, что нельзя перелезать через ограждение, да? Жди меня тут, я скоро вернусь, — произнес Дазай. Чуя вскинул на него растерянный взгляд. Его пальцы, плотно сцепленные в замок, на миг дернулись, а в глазах промелькнул испуг. Осаму, уже плетущийся к осиновому дереву, остановился и наскоро повернул назад. — Эй, — сказал он шепотом, становясь на корточки перед Чуей. Он обхватил его холодные ладони своими, и поднес к губам. — Я отлучусь всего на пять минут. В десяти шагах отсюда готовят чертовски вкусные бургеры. Пальчики оближешь! Клянусь, вернусь так скоро, что ты и соскучиться не успеешь. Чуя покачал головой. Дазай пораженно застыл, почувствовав, как накахаровские ногти впиваются ему в кожу. В голубых глазах плескался настоящий ужас. — Не уходи… — прошептал он сиплым, дрогнувшим голосом. Навстречу им торопливо шел Рассел, плотнее закутываясь в тонкий докторский халат. Ветер дул по-настоящему зимний. Сам Дазай, одетый в одну футболку и тот же халат, никакого холода не чувствовал. К бледным, обветренным щекам прильнула кровь, а сердце застучало так, словно пробьет грудную клетку. Впервые за всю свою жизнь Осаму Дазай лишился дара речи и не мог вымолвить и слова. Он глядел в глаза напротив себя и боролся со жгучим желанием поднять Накахару на руки, крепко прижать к груди и бежать прочь, не оглядываясь. Подальше из этой больницы. Подальше от сырых, заплесневелых стен, холодных палат, недовольных, угрюмых лиц и сумасшедших, среди которых невольно теряешь нить с реальностью. — Я знаю, куда ты попер, детка, — быстро протараторил Рассел, похлопывая себя по карманам штанов. — Прихвати и мне два бургера. Только попроси Фрэнка не заливать много горчицы, окей? — он нащупал мятую купюру и протянул ее Дазаю. Осаму на его слова и на внезапное появление не отреагировал. Он и Чуя, затаив дыхание, глядели друг на друга. Первый в ступоре, второй стесненно и со страхом. — Я не вовремя? Ответа не последовало. Рассел приподнял бровь и грязно выругался, когда очередной поток ветра взмыл вверх подол его халата. — Ладно, парни. Удаляюсь, — озадаченно сказал Рассел, пряча купюру обратно в карман. Так и не дождавшись ответа, он закатил глаза и повернул обратно. Едва он скрылся за углом, Дазай, поддавшись внезапному порыву, обхватил бледное лицо обеими руками и прильнул к посиневшим от холода губам. Чуя вздрогнул и напрягся, но почувствовав тепло чужого тела, размяк. Дазаю он казался чем-то неземным. Чем-то настолько прекрасным и хрупким, что страшно было прикасаться. Страшно обнимать и даже просто смотреть на него. Один неверный шаг, одно грубое прикосновение, и он разобьется, распадется на тысячу осколков, развеется как дым. — Я люблю тебя, — дрогнувшим, несмелым голосом прошептал он в его губы. — Люблю, черт возьми, Чуя. Так сильно люблю, что уже не знаю, куда девать эти чувства. Куда выплеснуть все эмоции, — Дазай поморщился. — Мне никто не говорил, что любить может быть так больно. Так сладко и так невыносимо! Это какой-то гребаный эмоциональный фарш! И я кручусь в этой мясорубке каждый божий день! Он уткнулся лицом в его живот и тихо взвыл. Чуя слабо улыбнулся. Холодная, бледная ладонь опустилась на его голову, пригладила волосы, пальцы зарылись в густых каштановых локонах и слабо их взъерошили. — Блять… — Дазай глубоко втянул запах его одежды. — Посидим так еще немного? Не убирай руку, пожалуйста. Чуя нахмурился. Отнял руку. Осаму с горечью улыбнулся. И правда, на что он надеялся. Однако вставать Дазай не торопился. Меньше всего ему хотелось, чтобы Чуя увидел его раскисшим. «Дурак. Какой же ты дурак, — думал он. — Просто болван! Идиот! Кретин! Ты снова его спугнул». Чуя несколько минут наблюдал за ним. Наблюдал и метался в своих решениях. Дазай, слишком занятый самобичеванием, не замечал, как тот неуверенно тянул к нему руку, но, отчего-то передумав, одёргивал назад. — Что-то совсем прохладно стало, да? — Осаму поднял на него тусклый взгляд. Выглядел он так, словно не спал несколько ночей, а то и недель. Только в университете ему удавалось избегать глупых вопросов о самочувствии. Все списывали его временную апатию и отстраненность на недавнее расставание с Тайрой. О Тайре Дазай думал так же часто, как наркоман о реабилитации. Причиной тяжких дум была отнюдь не Тайра Кларк. Вот уже много дней из головы все не выходила тяжелая беседа с Хеллен. «А что, если он на самом деле болен, Осаму?» спросила она, чем выбила почву из-под его ног. Дазай старался не думать о ее словах. Старался быть оптимистом и списывал все на сильный стресс, который, возможно, испытал Чуя в тот роковой день. А без должной поддержки и помощи замкнулся в себе. Стал таким, каковым все видели его в данный момент. Право, что ему оставалось делать? Все наверняка накинулись на мальчишку с обвинениями, толком не выяснив причину подобного поведения. Не стал бы ребенок убивать отчима просто так. И раз он пошел на такой шаг, причина была весьма и весьма веская. Даже домашнее насилие не всегда становится поводом. Чуя же казался ему божьим одуванчиком. На кого этот человек мог повысить голос? На кого он мог поднять руку? Чуя-то? «Но ты не можешь знать, каким он был прежде», одергивал себя Дазай, вновь окунаясь в мрачный круговорот мыслей. Какая разница, что было раньше? Какое ему дело, каким Накахара был прежде. Что важнее, выяснить излечим ли он, или все старания напрасны. — Пошли обратно. Я найду что-нибудь поесть в столовой, — Осаму выдавил из себя улыбку. Он уже собирался подняться, как Чуя внезапно протянул к нему руку. Несколько мгновений он колебался, но поймав изумленный взгляд, коснулся двумя пальцами его губ, а затем своих. Дазай в это мгновение походил на каменную статую. Он забыл, как дышать, как говорить, как двигаться. Губы обожгло чужим прикосновением. Побелевшими костяшками пальцев, что есть силы он сжимал железные колеса инвалидного кресла, а поймав нежный взгляд голубых глаз, вся его былая сдержанность полетела к чертям. — Спасибо… — прошептал Дазай, поджав дрожащие губы. — Спасибо.

***

— Опять ты? — буркнула Хеллен, отнимая взгляд от монитора. Дазай развел руками, не спрашивая разрешения выдвинул старенькое кресло и плюхнулся на него, сложив руки на животе. То жалобно заскрипело и накренилось так, будто бы спинка вот-вот отвалится. — Только не говорите, что не рады мне, тетя Хеллен! — всплеснул руками Осаму. — А помнится, вы сами меня таскали к себе домой против воли. Шервуд закатила глаза. — Тогда ты был милым, порядочным мальчиком. Носил забавные шортики в клеточку и рассказывал нам стишки. — А сейчас я не милый? — наигранно оскорбился он. — Сейчас ты скользкий, наглый, непослушный и вредный тип, — ответила она, сощурив глаза, и ткнув указательным пальцем в стол. — Бабник и повеса. Мне продолжить? Дазай одарил ее милой, очаровательной улыбкой. — Но вы ведь все равно меня любите, — самодовольно изрек он, ловко барабаня пальцами по своим коленям. Шервуд обреченно вздохнула, расслабленно откидываясь на спинку кресла. — Говори, что хотел и пошел прочь. Дазай посерьезнел в один миг. Улыбка сошла с его лица, а поза стала напряженная. Хеллен и без слов поняла, что именно, а вернее, кто, привел его сюда. — Осаму, нет, — тут же ответила она. — Но я еще ничего не сказал. — Я знаю, зачем ты пришел. И мой ответ за несколько дней не изменился. Мальчишка остается в больнице. — Что? — переспросил Дазай. — Нет. Я вовсе не об этом пришел просить. — Вот как? — удивилась Шервуд, подаваясь слегка вперед. — И что же? — Ну… почти. Дело все-таки касается Чуи. Хеллен закрыла лицо ладонью, покачала головой. — Ты помешался, мой мальчик, — сказала она. — Просто уму непостижимо. Скажи мне еще кто пару месяцев назад, что ты станешь испытывать симпатию к парню… — Я люблю его, — ответил Дазай. — Это не симпатия. Повисла тишина. Выражение лица доктора Шервуд говорило одно: «Парень, ты спятил?». Дазай на нее не сердился и реакцию вполне понимал. Все-таки в глазах многих людей он и правда был тем еще бабником. Тайра Кларк была единственной девушкой, которой удалось «затащить» его в настоящие, длительные отношения. Но и те с крахом развалились. — Что ты от меня хочешь, Осаму? — спросила она, водрузив острый подбородок на сцепленные в замок пальцы. Дазай нервно поднялся и стал расхаживать по кабинету, разглядывая узоры на коричневых обоях. Он опустил руки в карманы халата и высоко задрал голову. Усталость накрыла волной. Весь день он помогал Расселу с больными. Кто-то из них был спокоен, не доставлял проблем, а кто-то кричал и матерился на все отделение. Старушка Морган, страдавшая альцгеймером, несколько раз спрашивала, где ее палата, что она делает в больнице, и где ее сын Чедвик. Чедвика не стало еще года три назад. Парень разбился насмерть, выехав кататься на байке в нетрезвом виде. Так и прихватил еще несколько прохожих, которым не повезло оказаться рядом. И каждый раз Дазаю приходилось улыбаться и лгать, что Чедвик подойдет с минуты на минуту. Морган старушкой была милой и Дазаю импонировала. Лгать ей не хотелось, но то была ложь во благо. Однако таких покладистых больных можно было пересчитать по пальцам. Все остальные под конец дня бывали напичканы успокоительными, либо снотворными. — Ты в порядке? Выглядишь неважно. — Устал. Я просто устал, тетя Хеллен, — Дазай подошел к окну, отодвинул небольшой горшок с хризантемой и, подпрыгнув сел на подоконник. Шервуд молча наблюдала, как он нервно ломает пальцы, низко опустив голову. Выражение его лица за отросшей челкой она не видела. И если бы не странное поведение, она уже давно выставила бы его прочь, в который раз потребовав не отвлекать ее по пустякам. «Тут тебе не комната отдыха, болван!», кричала она всякий раз, когда тот заваливался в ее кабинет, увиливая от работы. Но сейчас было что-то другое. Дазай был странный. Молчаливый, поникший. Что совсем было ему не свойственно. — Ты правда его любишь? — тихо и даже смиренно спросила она. Дазай слабо кивнул. — Люблю, — прошептал он, теребя пальцами подол халата. Шервуд несколько секунд задумчиво стучала ручкой по столу, затем встала и подошла к нему. — Ты знаешь, что случится, если узнает твой отец? — Ему придется принять это, — ответил Дазай. — Я здесь только потому, что он этого хотел. Вся моя жизнь идет по его расписанию. И я всегда соглашался. Наверно… просто сам не знал, чего хочу от жизни. — А теперь знаешь? — горько усмехнулась Шервуд. Дазай поднял на нее глаза. — Знаю, каково это о ком-то заботиться и желать его благополучия. Мой отец желал лучшей жизни для меня, а я желаю ее для него. Это и называют ответственностью, да? — Боже… ты и ответственность. Не думала, что доживу до этих дней, — она мягко улыбнулась. Дазай и сам не сдержал улыбку, когда она, смочив палец, принялась поправлять его волосы. Привычки. Чертовы привычки. — Спрашивай, что хотел. Осаму уставился в окно, раздумывая над последующими словами. Снаружи поднялся ветер. Талая вода, капающая с крыши, стала ударяться об стекло и стекать тоненькими ручейками. Во двор вышли Хилари и Марк, новые практиканты, о которых Рассел прожужжал ему все уши накануне. Они несколько минут рылись в карманах, выудили по пачке сигарет и направились в беседку. Волосы Хилари, ядовито-зеленого цвета, неприятно царапали глаз. В носу у нее торчал пирсинг и один под губой. Дазай фыркнул и отошел от окна. С Хилари он лично знаком не был, лишь видел ее пару раз отдаленно. Однако девушка с самых первых минут стала вызывать у него неприязнь. А худощавому, бледному Марку хотелось начистить рожу. Водилась за ним привычка смотреть собеседнику неотрывно в глаза. Перебивать на полуслове, раздражающе громко смеяться и брюзжать слюной, словно старик. Дазай не любил, когда нарушали его личное пространство и гундосили о всякой ереси, лишь бы что-то сказать. Марк был из той категории людей, что считали себя Аполлоном, дамским угодником и отпадным шутником. А на деле он был худым, дрыщавым астматиком, который курил как паровоз, несмотря на расшатанное здоровье. Просто наблюдая за этой парочкой за окном, у Осаму зачесались кулаки. Марку он раскрасил бы морду с удовольствием и без всякой на то причины. — Ты ведь не все рассказала мне, правда? Хеллен схватила исписанный листок со стола и принялась складывать его в кораблик, стараясь не обращать внимания на Дазая, который сверлил ее требовательным угрюмым взглядом. После пяти неудачных попыток собрать хоть что-то отдаленно напоминающее кораблик, Хеллен фыркнула, смяла лист и швырнула его в урну. Не выдержав осуждающую тишину, Шервуд сдалась первой. — Правда… — произнесла она нехотя. — Доктор Шелли запретила распространять эту информацию посторонним… — А у него есть кто-то не посторонний? Или я чего-то не знаю? — он сощурил глаза, уперев обе руки об край стола. — Что-то за несколько месяцев мне ни разу не доводилось встретить кого-то из его близких. Может, мы разминулись, а? — Не умничай, — буркнула Шервуд, пригрозив ему ручкой. Дазай усмехнулся, приподнял бровь. — Ручка? Серьезно? Хеллен, не раздумывая ни секунды, воткнула ее Дазаю в руку и самодовольно откинулась в кресле, с упоением слушая громкое, несдержанное «блять», а затем тихое бормотание. — Ладно, прости! — Осаму, все еще держась за ноющую руку, упал в кресло напротив. — А за ругань в моем присутствии я бы еще отхлестала тебя по жопке, — изрекла она, широко улыбаясь. — По жопке меня может отхлестать только моя девушка, — проворчал Дазай, потряхивая покрасневшей ладонью в воздухе. — А как же милый мальчишка в инвалидной коляске?! — осведомилась она, с наигранным осуждающим тоном. Осаму вытянулся, словно струна, затем поник. — Один-ноль в вашу пользу… В свое оправдание скажу, что методы у вас грязнецкие! — Что еще за грязнецкие, а? Прекрати выдумывать слова. И достойно прими поражение, мальчишка, — Хеллен потянулась к выдвижному шкафчику и вытащила мятую пачку сигарет. — Будешь? — Ага… — уныло ответил тот. — Скажешь своему старику, убью. — Ручкой? Хеллен засмеялась. — Могу повторить. — Все, все, мир, Зена, довольно, — Осаму поднял обе руки. — Сдаюсь. На несколько минут в кабинете вновь воцарилась тишина, ее нарушали лишь тихие щелчки зажигалки, скрип кресел, и талая вода, которая билась об железный отлив. Кабинет заполнился дымом и запахом цитрусового смузи. Дазай выкурил две сигареты и потянулся за третьей. Хеллен, покачиваясь на кресле, глядела в потолок, погруженная в свои мысли. — Он несколько лет насиловал его… Дазай не сразу понял смысл ее слов. Однако спустя полминуты он застыл в оцепенении. Пепел с его сигареты упал на штанину, следом, из трясущихся пальцев, выпал и бычок. — Что… — Ты все слышал, — тихо ответила Шервуд, не отрывая глаз от потолка. — Мамаша у него заядлая алкоголичка и наркоманка. Несколько раз пыталась продать его. Полагаю, сам понимаешь куда и кому. Дазай закрыл лицо обеими ладонями. Хеллен тем временем продолжила. — Ты хотел знать? Вот и получай правду, сынок, — она потянулась за новой сигаретой. Пачка оказалась пустой. Тихо выругавшись, Шервуд смяла ее и затолкала в карман. — Этот ублюдок… издевался над ним. Избивал до потери сознания. Творил все, что ему заблагорассудится. Иногда… — она подалась вперед. Ее голос опустился до шепота, — он делал это с ним прямо там… при ней. Пока она, нажравшись, вовсю дрыхла и ничего не слышала. Да и если увидела бы, полагаю, реакция была бы нулевой. Он давал ей достаточно денег на наркоту, бухло и прочие развлечения. В обмен на ее сына. Выходит, что так… Дазай молчал. Шервуд не могла видеть его лица. — Знаешь, мне нужно отойти на пять минут. Посиди пока тут за главного, — произнесла она, несильно сжав его плечо. Выходя в коридор, Хеллен оглянулась последний раз. Ее сердце болезненно сжалось.

***

— Чуя! Чуя! Боже! — Дазай влетел в палату, словно ураган и, широко улыбаясь, упал перед Накахарой на колени. Тот удивленно округлил глаза и пораженно уставился на него. — Хеллен! То есть… доктор Шервуд! Она позволила забрать тебя! Боже! Я переполнен эмоциями! — он резко поднялся и заключил Чую в крепкие объятия. Затем выпустил, сделал несколько кругов по комнате, что-то приговаривая и посмеиваясь, точно спятивший, после чего вновь рухнул перед ним на колени. На этот раз более собранный и спокойный. — Она позволила… Ты понимаешь, что это значит, Чуя? Накахара неуверенно покачал головой. Дазай громко засмеялся, чем заставил того испуганно дернуться. — Это значит… — он смешно всплеснул руками, пытаясь этим жестом «охватить» весь мир, — что ты наконец покинешь эти злосчастные стены. Завтра… Нет! Сегодня! Мы уедем сегодня! Он вскочил на ноги и побежал к шкафу. Распахнул скрипучие двери и, улыбаясь, как кретин, вывалил все его содержимое на пол. — Я познакомлю тебя со своими соседями по квартире! Они поначалу покажутся тебе придурками. В принципе… — Дазай приподнял бровь, — потом тоже. — Но ты не волнуйся. Пусть они и недалекие, зато хорошие ребята. Дазай потерся щекой о его бедро и вскинул на него преданные, полные обожания и нежности глаза. — Я буду готовить тебе завтраки, обеды и ужины. Мы будем гулять по городу каждый день. Будем смотреть любые фильмы, какие только захочешь. А ещё я неплохо умею делать массаж, — он заулыбался, словно ребёнок. — На первом курсе я делал его младенцам. Таким… крохотным, хрупким… Я слишком много говорю, да? Опять утомил тебя? Чуя с сомнением взглянул на него. Он никогда и мысли не допускал, что когда-то покинет эти стены. Чуя Накахара давно перестал считать себя чем-то полноценным и нормальным. И потому само предложение Дазая поначалу окрылило его, подарило надежду, а после бросило в ужас. Однако глядя, каким щенячьим взглядом и неподдельным обожанием Осаму смотрел на него, Чуя приложил все усилия, чтобы подавить свои страхи и выдавить из себя улыбку. Вот уже много ночей его мучил один и тот же кошмар. Ему снился день, который мог бы стать для них последним. Ему снился Дазай. Грустный, болезненно бледный, измотанный. Он сидел возле него, крепко сжимал его ладони в своих. «Молю тебя, Чуя… Одно слово. Позволь мне услышать твой голос», шептал он, лихорадочно покрывая тонкие пальцы рваными поцелуями. В его теплых карих глазах, которые Чуя так любил, плескалась душераздирающая боль и смертельная усталость. Под глазами у него залегли крупные синяки, которые замечали все вокруг, кроме самого Дазая. Чуя хотел позвать его по имени. Хотел крикнуть во все горло, как сильно любит и нуждается в нем. Но вместо ясного ответа мог лишь издавать хриплые звуки. Руки и ноги словно были не его. Он не мог пошевелиться, не мог остановить его взглядом, не мог ничего и был полностью бессилен в собственном сне. Он чувствовал себя неодушевлённым предметом, в котором заперта человеческая душа. Каждую ночь Дазай молил его довериться, и каждую ночь, не дождавшись ответа, смиренно уходил. Проснувшись поутру, красными, заплаканными глазами Чуя долго глядел в потолок. Дышал ровно, наблюдал, как крохотная паучиха Моммо плетет тонкую, едва заметную паутину вокруг желтой, пыльной люстры. Слезы скатывались с его щек, а лицо оставалось беспристрастным. Каждое утро, точно по расписанию, он прислушивался к его дыханию. Облегченно вздыхал сам и пальцами тянулся к подолу белого халата. Дазай никогда не просыпался от накахаровских манипуляций. Не чувствовал во сне, как пристально и с какой нежностью смотрят на него голубые глаза. — Чуя? — долгая беспрерывная речь прекратилась. Дазай перестал суетливо метаться по комнате и остановился с сумкой в руках. Из нее выскользнули две футболки и упали на махровые розовые тапочки. — Ты выглядишь каким-то… потерянным. Ты… — Осаму подошел к нему и наклонился, уперев обе руки в колени, — не хочешь отсюда уходить? Он выискивающее посмотрел на него. Чуя беспокойно замотал головой. — Тогда чего боишься? Накахара прикусил губу и сделался печальным. Дазай насторожился. — Ты думаешь, за пределами больницы все будет иначе? Я стану другим? Или думаешь, изменится мое отношение к тебе? — он бегло прошелся глазами по прикроватной тумбе, схватил расческу, резинку для волос и полез на кровать. Чуя послушно откинул голову, позволяя ему распустить свои волосы. — Знаешь, во сколько лет у меня появился первый друг? В двенадцать. Боги… в двенадцать лет. В школе меня многие ненавидели. Обзывали заучкой, ботаником, маминым сыночком. Колотили после уроков, — Дазай улыбнулся. — Я, конечно, сопротивлялся, давал отпор, но что я могу сделать против пятерых? Они были придурками и отморозками. Сами ничего не делали и злились, когда делали другие. И вот, в очередной из таких дней, шел я, значит, домой, и эта шайка тут как тут. Один хватает меня за шкирку, как котенка, и тащит за угол. Остальные плетутся за ним, весело переговариваются, смеются, ведут себя так, словно ничего не происходит, а идут они в пиццерию пожрать и приятно провести время. На мне в тот день были отцовские часы, которые он подарил мне на день рождения. А ему их когда-то подарил его отец, то есть мой дедушка. И вот, этот поросенок Даррелл замечает их и пытается стянуть с моего запястья. Даррел был третьегодкой, огромный прыщавый верзила. Не смейся, — Дазай щелкнул улыбающегося Чую по носу, — я не лгу! Он был высокий и широкий! Хоть иди в бойцы сумо записывайся. И в тот миг мимо проходил один придурок, который и стал моим лучшим другом. Ацуши Накаджима. Сам-то худой, как спичка, но борзый, мама не горюй, — Дазай захохотал. — Остановился и говорит «С чьей фермы сбежала эта свинья?». Так Даррелл обо мне позабыл уже через секунду. А убегать Ацу умеет так же хорошо, как и балаболить. Я не успел поблагодарить его в тот день. Зато судьба свела нас спустя неделю, на ярмарке комиксов. Мы оба вцепились в последний выпуск Человека-паука. Так и началась наша дружба, прошедшая через огонь и воду. Дазай натянул резинку на запястье и, смешно высунув язык, стал сосредоточенно собирать рыжие локоны в хвост. Спустя недели тренировок, получаться стало гораздо лучше. — Он хороший парень, и тебе не стоит бояться его. Второго зовут Рюноскэ. Приятный и умный собеседник. А еще мы с ним приятели по недосыпу, — поймав взгляд Чуи, Осаму усмехнулся. — Мы на одном курсе. И… уверен, тебе будет с ними комфортно. Да и я буду стараться не отлучаться надолго. С учебой, однако, не прокатит. Чуя внимательно слушал его, теребя пальцами простыни. За окном прекратился дождь, выглянуло солнце. Небольшая палата осветилась ярким светом, а солнечное тепло вызывало сладкую истому и легкую сонливость. В присутствии Дазая Чуе всегда хотелось уронить голову на его колени и вздремнуть. Сам Осаму Дазай казался ему солнцем, которое светит так же сильно и так же тепло. Поддавшись моменту и внезапно нахлынувшей смелости, он откинул голову на дазаевское плечо и, улыбаясь, взглянул в удивленно округлившиеся карие глаза. Его лицо вмиг стало пунцово-красным. — Не молчи. Люблю тебя слушать, — прошептал Чуя, довольствуясь его реакцией. Дазай выронил расческу. За окном стали громко каркать вороны. Одна из них пыталась спрятать кусок черствого хлеба под ржавым отливом. За дверью кто-то громко смеялся, с раздражающим скрипом и грохотом проехала чья-то коляска. Рассел громко звал Марка и Хилари через весь коридор. «Тут всегда так шумно?», пронеслось у Дазая в голове. Он прислушивался ко всем окружающим звукам, когда сам не мог вымолвить и слова, напрочь потеряв дар речи. Ему казалось, что вышел он на улицу ранним утром, предвкушая очередной безумный день, и внезапно схлопотал джекпот. Он был настолько ошеломлен, что сознательно привел себя к выводу, что начало ему мерещиться всякое. Возможно, подумалось Дазаю, травка, которую прикупил накануне Ацуши у какого-то бродяги втридорога, оказалась на самом деле «чудодейственной». Как иначе объяснить галлюцинации, он не знал. — Знаешь, мне на миг померещилось… — Дазай наклонился, угрюмо прикусил губу. На его лице пролегла тень сомнения. Казалось, что каждое свое слово он тщательно обдумывает, боясь все ненароком испортить. Так бывало уже много раз. Только он начинал думать, что Накахара идет на контакт, как терял самообладание и просил того о невозможном. Просил заговорить. Чуя в такие моменты становился взвинченный и пугливый. Взгляд его начинал метаться по всей комнате, словно в поисках спасения. Дазай все принимал на свой счет. Каждую неудачу и каждое не в пору обороненное слово. Он сравнивал себя с Эдоном Олби, которого Чуя, казалось бы, боялся в точности так же. И едва подобные мысли брали над ним вверх, как весь энтузиазм и вера в себя оказывались растоптанными и стертыми в грязь. Чуя Накахара возносил его до небес, и он же становился палачом. Другого не было дано. Дазай нисколько не сопротивлялся шальной мысли, что полностью оказался в его власти. Что любит этого странного юношу так сильно, что готов ждать прогресса годами. Готов быть рядом, даже если тот в итоге так никогда и не заговорит с ним. — Нет, не померещилось, — проронил Чуя заглушенным голосом. Он думал, что пора бы отстраниться и позволить Дазаю прийти в себя, но прижиматься к нему было сплошным удовольствием. Осаму был теплый, и взгляд у него тоже был теплый. Добрый, затягивающий, заставляющий свято верить в каждое слово, слетающее с его уст. — Я… — Чуя нехотя отнял голову от его плеча и слабо развернулся. Голос его был сиплый, тихий, едва различимый. Дазай взял его ладони в свои и с мольбой в глазах поднес к губам. «Как я могу молчать, когда он так смотрит на меня?». — Я… — вновь попытался заговорить он, с горечью осознавая, насколько скудной стала его речь. Сколько он молчал? Сколько лет находился в своем собственном мирке, огороженный высокими бетонными стенами? С событий тех лет, он никогда не испытывал желание говорить с кем-либо. Люди, все до единого, казались ему лживыми и двуличными подлецами. Родная мать пыталась продать его за бутылку выпивки, поколачивала время от времени, но стоило явиться кому со стороны, как она мигом становилось заботливой матерью, которая души не чает в своем чаде. Местное хулиганье мило улыбалось в присутствии взрослых, а стоило им оказаться наедине, самый слабый становился объектом насмешек. Чуя молчал, когда где-то за подворотней его колотили ногами и хохотали. Он молчал, когда пьяная, обезумевшая от количества выпитого мать кидалась на него с угрозами, била и щипала так, что наутро все тело становилось лиловым. Он молчал, когда отчим одаривал гостей добродушной улыбкой, сажал его на колени и, незаметно для всех, поглаживал по бедрам. Он, родившийся в аду, никогда не видел другой жизни и никогда не думал, что жить можно иначе. Не думал, что улыбка может быть искренней, а любовь настоящей. Он не думал, что кто-то будет добр к нему, не требуя чего-то взамен. И вот уже много месяцев он ждал, пока Осаму Дазай обличит свое истинное лицо. Однако, спустя месяц, второй, третий, затем и полгода, ничего не происходило. Дазай всегда оставался бескорыстно внимателен, спокоен и добр. Иногда, глядя, как он говорит с другими, улыбается им, пожимает руки, мимолетно касается плеча, Чуя морщился, а где-то внутри, в самом его сердце, бурлил огромный черный сгусток. Он рос в нем каждый день, разрастался, словно плесень. Заполнял его странными, необычными чувствами, ни разу не испытанными доселе. «Почему они касаются его?». «Почему они говорят с ним, а я нет?» «Почему… Почему?». «На сердце так больно… и так сладко. Я устал быть куклой…». — Осаму… Дазай резко приложил палец к его губам, покачал головой и отстранился. Чуя, поймав выражение его лица, замолк и удивленно выдохнул. Всего пару мгновений он боролся со своей неуверенностью, со своим прошлым и со своими демонами, а затем, вцепившись обеими руками в потертые, старые подлокотники коляски, сполз вниз. Дазай отнял от лица его кофту, но не успел произнести и слова, как дрожащие в нетерпении руки тут же обвили его шею. — Не плачь. Прошу тебя, не плачь… Я буду говорить столько, сколько ты пожелаешь.

***

— Нет, любовь моя, нет! Я называю это системой поощрения. Одно слово - одна шоколадная черепашка! Чуя насупился и обиженно поджал губы. Дазай однако был неумолим. Он отодвинул коробку с шоколадом в сторону и смешно упер руки в бока. — Ну и мудак же ты, — сказал Ацуши, лениво переключая каналы телевизора. — Хватит издеваться над ребенком. Дай ему черепашек. — Заткнись и самоликвидируйся, — буркнул Дазай, кинув через плечо недовольный взгляд на Накаджиму. Тот усмехнулся, схватил горшню соленых крекеров со стола и разом затолкал в рот, не забыв при этом показать Дазаю средний палец. Осаму фыркнул и вновь переключил свое внимание на сидящего в кресле Чую. Смотрел на него несколько секунд, после чего поднялся и подхватил Накахару на руки, словно тот ничего не весил, и плюхнувшись в кресло, усадил его на свои колени. Чуя, не ожидавший подобного, удивленно ойкнул и, густо покраснев, поспешил спрятать лицо в изгибе его шеи. — Люблю тебя… — счастливо произнес Дазай. Ацуши громко взвыл, демонстративно закатывая глаза. Сидящий на соседнем кресле Рюноскэ, не отрываясь от книги, заулыбался. Тайра сидела на веранде небольшого летнего кафетерия, время от времени поглядывая на наручные часы. Небо заволокло тучами, а спустя пару минут прогромыхал гром. Она встрепенулась, задев локтем чашку горячего кофе. Коричневая жидкость растеклась по белому столу и стала капать на пол. Кларк отдернула ноги и резко отодвинула стул назад. Официант уже бежал к ней с салфеткой. — Какого черта…