Немного света в кромешной тьме

***

Тайра положила сумку на комод и, не сводя глаз с застывшей на окне фигуры, прошла в комнату. Сверху доносился детский топот ног и шум, словно передвигали мебель. Она посмотрела на аккуратно застеленную кровать и ряд мягких игрушек, которых прежде там не было. На прикроватной тумбе появилась небольшая фоторамка, в которую была вставлена совместная фотография Осаму и Чуи. Тайра поджала губы, стараясь держать себя в руках. Она едва сдерживала себя от желания вытолкнуть Накахару из окна. В другом случае она сделала бы это с радостью, не попадись ей столько возможных свидетелей. И тут она решила схитрить, сыграв на чувствах юноши. — Так это ты… тот самый пацан? — Тайра, не снимая обуви, стала расхаживать по комнате, прикасаясь к каждой знакомой вещи. Чуя вжался спиной в бледную стенку. Он понятия не имел, кто такая Тайра Кларк, откуда у нее ключи и что она делает в чужой квартире. — Эй, ты вообще умеешь разговаривать? — Умею… — прошептал Чуя, вскинув на нее огромные голубые глаза. Тайра остановилась и нахмурилась. Между тонких бровей пролегла крупная морщинка. Она разглядывала его, словно экспонат на выставке. Кожа у Чуи была болезненно бледная и тонкая. Аккуратные черты лица, мелкие веснушки под глазами, ровный, слегка вздернутый нос и длинные густые рыжие волосы, собранные в хвост. В отсутствие Дазая Рюноскэ добровольно вызвался ухаживать за ним. Хотя Накахара подозревал, что тому до одури нравится возиться с его волосами. Прежде их расчесывал и собирал сам Дазай. — Не смотри на меня так пугливо, — Тайра дружелюбно улыбнулась. — Мне было интересно с тобой познакомиться. Я близкая подруга твоего… — ее едва не перекосило, но она осилила себя, сохранив маску доброжелательности, — парня. Боже мой, так непривычно. Кларк сняла туфли, бросила их у входа и босыми ногами ступила на мягкий ворсовый ковер. Остановилась напротив подоконника и, слегка подпрыгнув, села с другой стороны. Чуя поджал ноги, освобождая ей место. — Непривычно? — переспросил он. Тайра кивнула. — Осаму, полагаю, мало рассказывал о себе, — она посмотрела вниз, выискивая знакомые фигуры. Но толку от того было мало. Люди с высоты девятнадцатого этажа казались крохотными движущимися точками. Однако время поджимало. — Он был тем еще заядлым бабником. Ацуши не рассказывал? Чуя мотнул головой. — Видимо, посчитал, что тебе не стоит об этом знать. Скажу по секрету, все уверены, что ваши отношения всего лишь вопрос времени. Осаму, он… всегда был падок на острые ощущения. И когда я узнала, что его внезапно потянуло на мальчиков, ничуть не удивилась. Чуя тоскливо посмотрел в красные глаза плюшевого зайца. Тайра тем временем продолжила. — Только не говори, что влюблен в него? — сочувствующим голосом спросила она. Чуя, устыженный ее словами, низко опустил голову. На голубых глазах застыли слезы. Кларк опустила руку на худое плечо и несильно сжала его. — Понимаю, каково тебе сейчас. Правда. Она спрыгнула с окна, подошла к столу. Взяла пустой стакан, брызнула в него воду из графина и протянула Чуе. — Пока ты с головой не окунулся в этот омут, пока еще можешь поставить точку на ваших отношениях, советую не играть с временем и все решить. Осаму избалован с самого детства. Он единственный ребенок в семье и родители души в нем не чают. Потакают каждому его капризу, любой прихоти. Закрывают глаза на любые связи. Потому у него семь пятниц на неделе. И каждая девушка у него «та самая», — Тайра согнула пальцы, изображая кавычки. — Отец позволяет ему эти вольности, потому что в свое время, Осаму рано или поздно придется унаследовать дело своего старика. Придется жениться на достойной девушке. А о милом парнишке в инвалидной коляске никто и вспоминать не станет. Вдоволь наигравшись, он вернет тебя в лечебницу. Не лучше ли уйти самому, чем потом подвергаться унижению? Тайра оттолкнулась от подоконника. Подняла свои туфли и обернулась. Чуя не смотрел на нее. Он сидел сгорбившись, спрятав лицо в изгибе локтя. — Если у тебя есть гордость, то ты уйдешь сам. В его жизни для тебя нет места. Просто… прими это и смирись. К тому же, он может и вовсе тебя не вспомнить. Даже не знаю, что хуже.

***

Дазай слегка опустил голову, чтобы Софии было удобнее менять бинты. Она благодарно кивнула, с необыкновенной ловкостью управляясь с задачей. София была практиканткой, неплохо показавшей себя с первого дня. Иначе Тобиро и близко не подпустил бы ее к сыну. Дазаю она импонировала и лишь ее просьбы он покорно исполнял. Два дня назад они разговорились. София рассказывала о сложностях, с которыми ей пришлось столкнуться в стенах больницы. Каждый третий пациент в мужском отделении обязательно отпускал глупую шутку в ее адрес, считая себя великим юмористом. Кто-то придирчиво наблюдал, как она ставит капельницы и уколы. Кто-то без лишних слов протягивал руку, не издав и звука, а кто-то начинал верещать и вопить, словно их проткнули не иглой, а катаной отсекли руку. Жаловались, что ни странно, в основном мужчины. Дазай, слушая ее, не мог сдержать смех. София была его единственной связью с внешним миром. Друзья давно перестали к нему наведываться, чему он был несказанно рад. В их присутствии возникали неловкие паузы. Каждый нетерпеливо поглядывал на часы, чтобы отсидев «норму» скорее удалиться. Дазай понятия не имел, о чем с ними говорить. Недоумевал, что в принципе могло их сдружить. — … а теперь я подумываю о том, чтобы перевестись в психиатрическую лечебницу. — Прости, что? — переспросил Дазай. — Я прослушал, извини. София улыбнулась. — Хочу написать заявление на перевод. Его, конечно, вряд ли одобрят, но попытка не пытка. — Зачем тебе туда? — удивился он. София помогла ему лечь, затем принялась закидывать медицинские принадлежности в железный поднос. — Я не каждому об этом рассказываю, — ответила она опечалившись. — Но там лежит моя младшая сестра. Три года назад ее похитили и изнасиловали четверо подростков. Она так и не смогла прийти в себя. Сначала замкнулась. Перестала говорить, выходить из комнаты. Просыпалась по ночам с криками. Боялась спать без света. Они держали ее в темном грязном помещении почти неделю. Издевались… — голос Софии дрогнул. — Не каждый после такого может расправить плечи и идти дальше, Осаму. По крайней мере, моя сестра не смогла. И… я хочу быть рядом с ней. Хочу, чтобы она чувствовала поддержку. Не считала себя одинокой, брошенной на произвол судьбы. Дазай сочувствующе кивнул. — Я могу попросить отца. — Нет. Я не хочу злоупотреблять нашей дружбой. Мне нравится беседовать с тобой. Ты отличаешься от других, — она схватила поднос, отвела волосы с его лица. — Кто-то падает при первом же поражении и не находит в себе сил подняться. А более стойкий идет вперед, несмотря на препятствия. Я всегда думала, что их подталкивает. Что воодушевляет. А сейчас задаю этот вопрос себе. Что толкает меня идти вперед? Что заставляет вставать? Падать и подниматься снова и снова? Другой человек, Осаму. Если кого-то любишь всем сердцем, ничто не сломит твою волю. «Не могу» и «не получается» - всего лишь гнусные отговорки. Дазай задумчиво наблюдал, как она собрала все использованные материалы, забрала остывшую нетронутую еду и, сказав что-то на прощание, вышла из палаты. Своей речью София словно сдвинула лежачий камень. Дазай не мог понять, почему в нем уже в который раз всколыхнулись тревога и беспокойство. Он что-то определенно забыл. Что-то очень важное. Что-то такое, что забывать не имел права. И невозможность вспомнить, что именно, злила его. Он сорвал бинты с головы, проклиная Олби и его шайку. Попытка подняться отдалась ноющей болью и резью в глазах. Он едва сумел удержать равновесие и, шатаясь, подошел к окну. Близился вечер. Он смотрел на огромный двор, усеянный цветами, на свежевыкрашенные лавки, клумбы и небольшие деревянные беседки, спасающие летом от знойной жары. Двое садовников подстригали кусты, деревья скрипели от ветра. Кто-то звонко смеялся под окном, кто-то говорил по телефону. Люди в белых халатах торопливо пересекали двор. Дазай смутно вспомнил, что-то где-то уже наблюдал похожую картину. Но точно не в больнице отца. Внутри были старые стены. Где-то заплесневелые, где-то сырые. Откуда-то сверху, с этажа второго, а может, третьего, доносились крики. Он помнил, что хотел развернуться и уйти. Он вспомнил Мерси, двадцатипятилетнюю нимфоманку, которая предлагала взять ее прямо на грязном полу. — Эй, Рассел! — крикнул кто-то под окном. — Шевели задницей. Я не буду ждать тебя вечно. Дазай устремил на них взгляд. Обыкновенные подростки. — Рассел… — прошептал. — Рассел. Я тоже знал одного Рассела. Дневной свет резал глаза. Однако он продолжал смотреть в окно, цепляясь за остатки своей памяти. Он боялся что, отстранившись, утеряет и те крохи памяти, которые ему с трудом удалось восстановить. «Тайра Кларк не твоя девушка», — вспомнил он слова Накаджимы. — Что он еще говорил? Ну же, вспоминай. Ты должен, Осаму! — Дазай отчаянно схватился за голову. Тревога съедала. Пожирала его изнутри. И самым ужасным в сложившейся ситуации было не понимать почему. Не понимать, что он должен сделать, чтобы успокоить собственное сердце. Дазай отошел от окна, но, потеряв равновесие, едва не ударился головой об угол тумбы. Чудом устояв на ногах, он огляделся в поисках одежды. В памяти отчетливо прояснился еще один момент. Глубокая ночь. Накаджима, злой и недовольный, тащит его пьяного домой. Дверь им открывает Рюноске и не успевает отскочить в сторону. Они оба падают на него, пригвоздив бедолагу к полу своими тушами. Он вспомнил, как Ацуши опрокинул на него стакан ледяной воды и хохоча, словно идиот, выбежал из комнаты. Споткнулся об его штаны и распластался по полу, волшебным образом не разбив нос. В школе, на последнем году обучения, они с Накаджимой вырвали из рук Микки плавки и пасовали их друг другу, заставляя одноклассника бегать по мужской переодевалке с голой задницей. Вспомнил свой восемнадцатый день рождения, на который отец подарил ему ключи от машины. Все события, одно за другим, будто дав некую очередность, стали восстанавливаться в голове. Он вспомнил, как толкнул деревянную дверь с облупившейся краской и увидел голубые глаза, навсегда покорившие его сердце. — Боже мой… — он застонал, прикрыв ладонью нос, с которого потекла кровь. Тобиро настрого запретил ему подниматься с кровати, но Дазай в очередной раз пренебрёг словами старика. Однако жалеть себя он не собирался, а падать в обморок тем более. Хватаясь за стены, он доковылял до дверей. Обхватил круглую железную ручку, но вспомнив слова Шервуд, обмер. Грусть, горечь, скорбь, изумление, раскаяние, сочувствие, все эмоции, испытанные разом, ошеломили его. Он осел на пол с широко распахнутыми глазами и не заметил, как слезы одна за другой стали скатываться с его бледных щек. — Возьми себя в руки. Возьми себя в руки, тряпка! Еще не поздно! — он шмыгнул носом, вытер красные глаза о рукав больничной рубахи и медленно поднялся. Его шатало, словно пьяного, а палата расплывалась и двоилась перед глазами. Дазай нащупал дверную ручку и дернул на себя. Проходящие мимо пациенты с любопытством уставились на него. Не обратив на них никакого внимания, он торопливым шагом поковылял к лестнице. Увидев его, сидящая за дежурным столом София вскочила с места, побежала за ним. Дазай не слышал, как она зовет его. Не слышал он и голоса остальных врачей, окликавших его. Он думал только о Чуе Накахаре, перед которым должен объясниться и вымолить прощение. Преодолев несколько ступеней, он согнулся пополам от сразившей его острой боли. Перевел дыхание, вытер испарину со лба и пошел дальше. Его бросало то в холод, то жар. Вскоре охватил и озноб. Голоса становились ближе. Босыми ногами он преодолевал одну ступень за другой, крепко держась руками за деревянные перила. — Не думаю, что сейчас самое подходящее время, чтобы говорить с ним об… — Шервуд распахнула наружную дверь и застыла в изумлении. — Осаму! — крикнул Тобиро. Дазай, сделав еще один шаг, рухнул в объятия отца.

***

Он разлепил глаза и мутным неясным взглядом посмотрел в потолок. Люстра слабо покачивалась от ветра. Вокруг нее летали комары, залетевшие в палату из приоткрытого окна. Откуда-то лился аромат свежих цветов. Дазай подумал, что последние полторы недели спал очень плохо. Но сейчас он чувствовал себя особенно скверно. Тело словно стало тяжелее. А о том, чтобы поднять хотя бы голову, и речи не было. Сейчас он не поднял бы и воздушный шарик. На ладони ощущалось приятное тепло. Кто-то держал его за руку. Дазай несколько раз моргнул и взгляд прояснился. Голову что-то плотно стягивало. Опять бинты, предположил он. Кто-то напротив громко откусил яблоко. Суетливое мельтешение комаров на потолке стало его раздражать. Он вспомнил, как год назад Накаджима притащил домой электрические ракетки. И всю ночь напролет они делали из комаров и мух барбекю. Рюноскэ не мог сомкнуть глаз, все жаловался на запах паленого мяса. Однако они и не думали останавливаться на достигнутом. Призывно распахнули окна и двери, начав соревнование в «комариных убийствах». Наутро, протирая сонные глаза, Акутагава заявил, что проживает под одной крышей с десятилетними идиотами. Дазай и сейчас не отказался бы от такой ракетки. Жалко, что спустя два дня они устроили небольшой спарринг и переломали все к черту. Он закрыл глаза. В палате стоял знакомый аромат духов. Значит, и Хеллен тут. Дазай был уверен, что отец, вероятно, был очень зол на него. А рука, поглаживающая его ладонь, как раз принадлежала Дазаю-старшему. Он отчетливо помнил, как свалился с лестницы в объятия отца. Не окажись Тобиро там, то пришлось бы ему поцеловаться не только с бетонной лестницей. Молчание лишь отсрочивало грядущий скандал. Он никогда не сомневался в любви отца, но у всякого есть лимит терпения. А отцовский он исчерпал. Дазай с того момента, как открыл глаза, постоянно думал о Накахаре. Хотел бы сбросить одеяло, метнуться к двери и повторить попытку побега. Но мысля здраво, он понимал, что в нынешнем состоянии не пройдет и несколько шагов. Чувствовал он себя рождественской уткой, набитой успокоительными и обезболивающими. — Пап… — позвал он осипшим голосом. — Боже мой, он очнулся, — взволнованно произнесла Шервуд. — Ну ты и отмороженный, парень. Дазай слабо повернул голову. Хеллен стояла прислонившись к окну. Тобиро сидел напротив его койки. Взгляд у него был усталый, измотанный. На лице прибавилось морщин, под глазами залегли огромные синяки. Он даже не улыбнулся. Укорительно смотрел на сына, крепко сжимая его ледяную руку в своей. — Хеллен мне все рассказала. Значит, сразу к делу, подумал Дазай, готовясь к худшему. Одно слово отца - и Хеллен немедленно отнимет у него Чую. — И? — спросил Дазай. Тобиро выпустил его руку и поднялся. Все то время, что он молчал и тянул время, Дазай трижды успел прокрутить в голове предполагаемый исход разговора. Не так давно они с матерью активно навязывали ему девятнадцатилетнюю Амели Гренц. Старшую дочь коллеги его отца. Дазай никогда не видел ее воочию, зато мать была полностью сражена ее манерами. Дазай о свадьбе никогда не думал. А если бы и пришла пора жениться, то лет эдак в сорок, когда он пресытится жизнью и оставит развлечения за плечами. Хиггинс часто говорил, что девчонки, пытающиеся втереться в доверие к матерям, наверняка уже придумывают имена вашим троим детям и кличку собаке. И тогда Дазай невольно представлял себя с седыми прядями, пивным животом и в накрахмаленном докторском халате. Амели каждое утро готовила бы для него сэндвичи и целовала бы в губы перед уходом на работу. «А сейчас я засуну пальцы себе в рот, проблююсь и попытаюсь забыть этот кошмар», - говорил Дазай, хотя глубоко в душе осознал, что рано или поздно речь о женитьбе поднимется вновь. Родители порой становятся невыносимыми эгоистами, ставящими в приоритет лишь одно мнение — свое. — Знаешь, сын… я — человек неверующий. Твоя мать постоянно упрекает меня за это, но, пожалуй, за столько лет брака я научился не обращать внимания на ее сварливый характер. В тот день, когда тебя привезли в больницу, истекающего кровью, едва живого, я впервые обратился к богу. Попросил его не отбирать у меня единственного сына. И пролежав в коме две недели, ты открыл глаза. Хеллен отвернулась к окну. Тобиро медленно провел рукой по лепесткам темно-красных роз. Несколько капель воды упали на застеленную под вазу салфетку, а скрывающаяся в букете пчела возмущенно взмыла вверх. Покружив немного над люстрой, она вылетела в окно. — Вижу, мои слова заставляют тебя нервничать, — Тобиро изможденно улыбнулся. — На самом деле я хотел сказать, что мне без разницы, с кем ты спишь. Кого любить, кого нет - только твой выбор, Осаму. Больше ничей. Ни мой, ни твоей матери. Это право закреплено лишь за тобой. Я… — он снова опустился на стул, взял дазаевскую руку в свою, крепко сжал ее, — просто рад, что ты не оставил нас. Я бы не пережил твою потерю. Его голос дрогнул. Он резко поднялся и громко вздохнул, пытаясь взять себя в руки. — Пап… — тихо позвал Дазай. — Подожди, — прервал его Тобиро. — Это не все. Есть еще кое-что, о чем я хочу поговорить с тобой. Шервуд недоуменно уставилась на него. Тобиро тем временем продолжил. — Я готов закрыть на все глаза. На все твои выходки, заканчивая вчерашней. Но при одном условии. — Каком? — настороженно спросил Дазай. — Поклянись, что не бросишь семейное дело. Посмотри мне в глаза, сын, и поклянись. — Я… — Дазай попытался приподняться. Хеллен подошла к нему, заботливо подложила подушку под спину и не удержавшись взъерошила лохматые локоны, затем щелкнула его по носу. Дазай улыбнулся. — И все? Это все? — Ты не единожды грозился бросить учебу. Постоянно говорил, что она претит тебе. Хотел оставить… — Я клянусь! — громко сказал Дазай. — Признаться, у меня правда были такие мысли. Учеба там… отнимает очень много времени, сил, нервов. Постоянно приходилось спать с учебником в руках, когда остальные были свободны все это время. И я был таким идиотом, потому что во всем искал легкие пути. Меня интересовали одни развлечения, и я… Боже, все в прошлом, пап! Теперь мне есть о ком заботиться, — на его глазах выступили слезы. Дазай низко опустил голову, пряча раскрасневшееся лицо за ладонью. — Я буду учиться. Я стану лучшим в своем деле. И обещаю, ты будешь гордиться мной. — Эй, иди сюда, — Тобиро опустился на кровать и, крепко обняв сына, похлопал его по спине. — Ну все, довольно. Ты всегда был такой размазней? — Заткнись, — сквозь слезы засмеялся Дазай. — Попроси своих друзей привести этого юношу. Я хочу познакомиться с ним лично. «Вот же старый хитрый лис, — мысленно усмехнулась Шервуд. — Так ловко обвести вокруг пальца собственного сына. Ты ведь с самого начала дал им добро».

***

— Блять! — Ацуши ударил ногой по мусорному баку. Жирные мухи взмыли вверх, а из-под груды мусора выползла крыса. Облезлая старая кошка, лежащая под лучами солнца, лениво взглянула на нее и вновь водрузила голову на рыжие лапы. — Блять! Блять! Блять! Каждый его крик сопровождался ударом ноги по мусорному баку. Рюноскэ, сложив руки на груди, стоял прислонившись к кирпичной стене и терпеливо ждал. Люди обходили их стороной. Кто-то ускорял шаг, а кто-то быстро пробегал. Даже местные бездомные, побоявшись взрывного характера Накаджимы, похватали свои картонки и переместились на пару метров. Когда он прекратил лупить мусорные баки, Рюноскэ мягко оттолкнулся от стены. — Успокоился? — спросил он, коснувшись его плеча. Ацуши угрюмо посмотрел на него. — Нет. И не успокоюсь, пока мы его не найдем. — Ты пугаешь всех вокруг. — Да мне насрать! — крикнул Накаджима. — Он доверил нам его! А мы, блять, похерили парня, который едва передвигается на своих двух! Мы ищем его со вчерашнего вечера! Ты хоть думаешь, что с ним могло… Акутагава приложил палец к его губам. Накаджима замолк. — Не нужно говорить мне очевидные факты. Для начала тебе нужно успокоиться. Давай возьмем себя в руки и подумаем, что могло сподвигнуть его на уход. И самое важное — куда. — Я не знаю, — покачал головой Ацуши. — Он там был один. Он сказал, что готов ждать. Рюноскэ опустился на корточки перед кошкой и почесал ее за ухом. Она заурчала, перевернулась на живот. Из переполненных мусорных баков шло зловоние. Один из них, по всей видимости, кто-то из бездомных использовал под туалет. Мусор был разбросан повсюду. Ацуши высоко задрал голову, щурясь от света. Видимо, жители высокоэтажки напротив приловчились швырять мусор прямо из окон. — А что если он решил вернуться в лечебницу? Или пошел к Осаму? — Пешком? — Рюноскэ отряхнул штаны. — До Осаму добираться час на машине. До лечебницы — три. Думаешь, ему хватило бы смелости подойти к кому-то? Или попросить довезти его? Он с нами-то несколько дней стеснялся заговорить. Я почему-то уверен, что он где-то недалеко. Где-то в таком месте… с которым у него связаны приятные воспоминания. Ацуши задумался. Он почесал подбородок и пнул ногой пустую консервную банку. — Возможно ты прав. Куда они вместе выбирались? — За шоколадными черепашками. — Брось. Нет, — Накаджима упер руки в бока. — Что еще? Телефон в кармане завибрировал. Ацуши, что-то буркнув, вытащил телефон. Когда он увидел высветившееся имя на экране, на его побледневшем лице застыла маска изумления. — Что там? — быстро подошел к нему Рюноскэ. — Осаму… — Так подними! Ацуши поднес телефон к уху, едва не выронив его от волнения. Акутагава встал со спины, подвинувшись с Накаджиме вплотную, чтобы лучше расслышать голос в динамике. — Да? — сиплым нервным голосом ответил он. В динамике раздался тихий смех Дазая. — Что с твоим голосом, придурок? Опять прячешь свои порно-журналы от Рю? Акутагава возмущенно ущипнул его за задницу. Ацуши отнял телефон от уха и накрыл динамик ладонью. Переждал минутное замешательство, взглянул в улыбающиеся глаза Рюноске и вновь поднес телефон к уху. — К тебе… — Да, — прошептал Дазай. — Блять… — Так, к слову, у тебя очень скудный словарный запас, приятель. — Завали, — буркнул он, пытаясь подавить широкую улыбку. — Минута не прошла, а ты меня уже раздражаешь. — И я по тебе скучал, — ответил Дазай. — Ты позвонил сообщить мне радостную новость? Или хочешь кое о чем попросить? Повисла тишина. Ацуши переложил телефон к другому уху, зажал его плечом и начал массажировать ноющие виски. Ситуация с Чуей пугала его не на шутку. Накахара не ориентировался в городе. Никого вокруг не знал. Половину своей жизни провел в инвалидной коляске, запертый в четырех стенах. Он не был адаптирован к социуму. К жизни вне стен больницы. А вдруг с ним уже что-то случилось, в ужасе думал он. В городе хватало извращенцев и маньяков, насильников и убийц. Что принудило его сбежать, не сказав им ни слова. Он крепко сжал телефон, обреченно ожидая следующий вопрос. — Чуя… Как он? Ацуши вздрогнул, едва не уронив телефон. Схватив его нервно трясущейся рукой, он взглянул на Рюноскэ. Тот медленно покачал головой. — В полном здравии, — соврал он, уверенный, что Осаму поймает его на лжи. — Целыми днями не выпускает из рук подаренного тобой зайца. — Правда? — взволнованно спросил Дазай. — Я выиграл его в тире. Промазал сначала несколько раз, затем пообещал купить ему игрушку получше. А он как уперся рогами, — Накаджима даже через телефон чувствовал, как друг улыбается на той стороне провода. — Хотел именно этого зайца. Пришлось выиграть. Рюноскэ вдруг потряс его за плечо. — Спроси, в каком тире они стреляли. Ацуши озвучил вопрос Дазаю. Тот задумался на минуту. — Помнишь старика Альберта? — Который бывший военный? — Да, — ответил он. — Через два квартала от нас есть небольшой парк. Ты его видел. Мы несколько раз проходили мимо. Там еще два придурка постоянно разгуливают с манулом на привязи. И какая-то полоумная собирает армию голубей. — Точно, помню, — Ацуши почесал лоб. — Один из них еще насрал тебе на плечо. — Пошел нахер. Накаджима засмеялся. — Альберт открыл в парке тир? — Да, три месяца назад. Однако мне кажется, что старик халтурит с оружием. У него сбит прицел. — Утешай себя, пупсик. — Я тебя ненавижу, — прошептал Дазай. — Может прекратите обмениваться любезностями?! — взорвался Акутагава. Ацуши испуганно дернулся. Рыжая кошка громко зашипела на них и спряталась в подворотне. — Эй, Ацу… можно попросить об одолжении? — спросил он. Ацуши горько усмехнулся. — Ты хочешь увидеть его? — Безумно. — Не вопрос, приятель. Как насчет… завтра? — Буду безмерно благодарен.

***

Ацуши бежал без остановки порядком тридцати минут. Позади плелся Рюноскэ, едва поспевая за ним. Он останавливался каждые пять минут, жадно глотая воздух. Легкие горели, а в горле першило. В отличие от Накаджимы, привыкшего к тяжелым тренировкам, Акутагава едва мог потягаться с ним в выносливости. Да и Ацуши не подозревал, что его возлюбленный за последние месяцы пристрастился к табаку. Накаджима на удивление легко велся на любое нелепое оправдание, которым кормил его Рюноскэ. Даже Дазаю, проводившему с ними куда меньше времени, потребовалась всего неделя, чтобы поймать его на лжи. Однако, несмотря на взаимные подколы, в друге он не сомневался и был уверен, что тот давно догадался сам. — А если его там не будет? — спросил Акутагава, обливаясь потом. — Будет, — отрезал Накаджима, идя вперед быстрым шагом. — Это место для него важно. Он откинул влажные от пота волосы со лба и остановился на обочине. Светофоры барахлили, и на дороге выстроилась огромная пробка. Машины громко сигналили друг другу, кто-то выходил, нервно хлопая дверьми, кто-то с унылым видом копался в телефоне. Расстояние между машинами едва достигало пяти сантиметров. Ацуши ловко проскользил над капотом белой хонды, собрав всю пыль на штанине, и побрел дальше. Мужчина внутри возмущенно нажал на гудок и показал ему средний палец. — Нужно держать расстояние, мудила! — Акутагава ударил ногой по колесу и ускорился, чтобы не потерять Накаджиму из поля зрения. Весь путь Ацуши не оставляли мысли о побеге Чуи. Он не оставил записки, никого не предупредил, и ни с того ни с сего решил дать деру. Разве он не отвел бы его туда самолично? Не отвел бы Акутагава? Чуя Накахара был замкнутым парнем. Робким, наивным, стеснительным. Он не ушел бы, зная, что своим побегом создаст кому-то проблемы. Значит, кто-то подтолкнул его. И ненавистное имя уже вертелось на языке. День подходил к концу. Начало смеркаться. Людей на улице стало гораздо больше. Они шли неторопливой походкой, отдыхая от тяжелого рабочего дня. В парке запахло барбекю, загорелись фонари и цветные гирлянды на деревьях. Официанты в небольшом кафетерии суетливо выносили стулья и столы на веранду. Скамьи, все до единой, были заняты людьми. Проходя мимо парка в прошлый раз, Ацуши не припоминал подобного скопления людей. Да и не было тогда ни кафе, ни скамеек, ни тира, который им еще предстояло отыскать. — Эй, — Акутагава потряс его за рукав рубашки и пальцем указал на узкую тропу справа. Накаджима сощурил глаза. — Не думаешь очки носить? — Все у меня в порядке с глазами, — сердито отмахнулся он. Рюноскэ не стал спорить. Ацуши никогда не прислушивался к его советам, когда дело касалось собственного здоровья. — Что там? Тир? — А что, не видишь? — подковырнул он, не сумев сдержать обиду. — Я думал, у тебя все в порядке с глазами. Ацуши резко развернулся. Одной рукой перехватил его руку, а пальцами второй провел по гладкой щеке. — Не сейчас, Рю. Акутагава растерянно закивал. — Там тир. Пошли, — он схватил Накаджиму за руку и пошел вперед, чтобы тот не увидел, как пылает его лицо от смущения. Хотя, при тусклом свете уличных фонарей, он вряд ли что-то разглядел бы. Альберта они знали еще с тех пор, когда мужчина продавал мороженое в небольшом фургончике. Он был бывшим военным, потерявшим обе ноги и левый глаз, подорвавшись на мине. Государство обеспечивало его неплохой пенсией и даже подарило современные протезы для ног. Однако будучи разведенным, ему приходилось половину суммы отстегивать бывшей жене, которую он всякий раз называл Пиявкой. «Пиявка» воспитывала двоих его детей, которые и знать отца не хотели. Альберт их недоброжелательность списывал на жену. Говорил, что старая ведьма намеренно наговаривает на него. Дазай как-то сказал, что у самого Альберта дерьмовый характер. Дело было не в жене и даже не в детях. Но бывший вояка никогда не подумал бы на себя. Альберт не понимал, что дома он не на войне и не в армии. Детей не нужно подзывать приказным тоном. Не нужно кричать с пеной у рта. Он не знал ласкового слова, а сердце его давно огрубело. «Эта сука бросила меня, потому что я калека» говорил он, попивая, возможно, уже десятую бутылку пива. И никто не брался его переубеждать. — Точно Альберт, — фыркнул Ацуши. — Этот прокуренный голос нельзя спутать с другим. Тир находился всего в нескольких метрах от центра парка. Это была синяя будка, от которой несло свежей краской. С крыши свисала дырявая маскировочная сетка и красным мигала надпись «ТИР». — Господи! До чего оригинально! — Рюноскэ схватился за сердце. Ацуши засмеялся. — А чего ты ожидал от бывшего вояки? Сонет? Вокруг «ТИРА» собралось несколько человек. Мужчина, на вид лет тридцать, пытался сбить главный приз — плюшевого медведя. Не попав в цель три раза подряд, он громко выругался. Миловидная девушка рядом что-то прошептала ему на ухо. Он упрямо покачал головой и потянулся к карманам. — Еще три выстрела! — рявкнул он. Стоящие в очереди подростки закатили глаза. Альберт сидел на складном стуле в правом углу и ухмыляясь смотрел на вспотевшее от напряжения лицо мужчины. Промазав еще три раза, он наконец сдался. — Да брось, Джон! Только не говори, что опустил руки! Не хочешь подарить даме своего сердца эту милую плюшевую игрушку? — Эй, Альберт! — громко окликнул его Ацуши. Тот, кто звался Джоном, собирался было купить еще пару выстрелов, но девушка настойчиво оттащила его в сторону. — Нож мне в глаз! Да это же Ацуши! — крикнул Альберт. — И я рад тебя видеть, дружище, — Накаджима крепко пожал протянутую руку. — Какими судьбами? — спросил он, одновременно принимая деньги у клиентов. — Мы тут ищем кое-кого, — сказал Рюноскэ. — О, и малыш Рю здесь. — Не называй меня так, Альберт. Я не шучу. — Хорошо, хорошо! — мужчина, смеясь, поднял обе руки. — Итак, парни, кого, собственно, ищете-то? Ацуши облокотился плечом о железную стенку в окошке. Альберт подошел ближе. Выстрелы и крики подростков заглушали голос Накаджимы. — Сюда не приходил мальчишка? Такой… — он почесал голову. — Рыжий. Альберт приподнял седую бровь. — Ты знаешь, сколько рыжих пацанов… — Этого ты наверняка запомнил бы. Он невысокий, выглядит совсем мальчишкой. Кожа бледнющая. Длинные рыжие волосы. Глаза… — Огромные, перепуганные, голубые, — шепотом продолжил Альберт, отчего-то помрачнев. — Осаму приходил с ним пострелять. Выиграл для мальчишки плюшевого зайца. — И с тех пор ты его… — Ацуши напряженно сомкнул пальцы на краях деревянной стойки, — не видел? Альберт долго молчал. Угрюмо смотрел на ребят, которые едва ли не дрались из-за очереди на стрельбу. Затем обвел осуждающим взглядом Накаджиму и Акутагаву. — Я, конечно, не врач, но, по-моему, пацан чем-то болен. А вы два идиота, не знаю где носит третьего, не смогли за ним уследить! — Так ты видел его? — нетерпеливо спросил Ацуши. Альберт громко вздохнул и кивком головы указал куда-то вправо. Они одновременно обернулись. Мимо, переговариваясь, прошли дети, держа в руках разноцветные шарики и сладкую вату. В двух метрах от тропинки сидела пожилая женщина, выставив перед собой детские книжки на продажу. За ней стояла крашенная в желтый цвет скамейка и предупреждающая надпись. Однако, судя по отпечатку чьей-то задницы, проку от нее было мало. И едва бросив взгляд на следующую скамью, Ацуши сорвался с места. — Он сидит там со вчерашнего вечера, — сказал Альберт удивленному Рюноскэ. — Я его сразу узнал. Предложил ему еду, кофе, парень отказался. Просто сидит там и смотрит, как стреляют другие. Где, черт возьми, этот балабол Осаму? — Его… он в больнице, — осипшим голосом ответил Акутагава и на ватных ногах поплёлся к Накахаре. Накаджима медленно приблизился к нему. Опустился на корточки. Чуя крепче обхватил обеими руками грязного плюшевого зайца и прижал его к груди. Он неотрывно смотрел, как мальчишки, пихая и толкая друг друга, пытаются выбить главный приз. Сухие потрескавшиеся губы тронула легкая улыбка. Ацуши, не проронив ни слова, внимательно разглядывал его. Рыжие волосы растрепались, торчали из хвоста. На правой щеке, шее и плече был развод от засохшей грязи. Видимо, где-то по пути он упал и не единожды. Локти и колени ободраны, на лбу крупная шишка от удара. — Все хорошо, — тихим мягким голосом прошептал Ацуши. — Теперь все будет хорошо, Чуя, — он приподнялся и заключил его в объятия. — Он вспомнил? — простуженным голосом спросил Чуя, нисколько не удивившись их внезапному появлению. Ацуши кивнул. — Он хочет увидеть тебя. Попросил привести. А ты сбежал… — Накаджима поджал дрожащие губы. — Тайра говорила с тобой, да? Накахара крупно вздрогнул, хотел отстраниться, но тут на них навалился и Рюноске. — Эй, Чуя, — он потянул его за бледные щеки, — хочешь, скажу кое-что? Мир — дерьмовое место. И восемьдесят процентов его жителей тоже дерьмо. — Оптимистично, — съязвил Ацуши. — Заткнись, — Рюноскэ опустил ладонь на голову Накахары. Тот поднял на него уставшие голубые глаза и вжал голову в плечи. — Понимаешь, Чуя, так уж вышло, что каждый третий будет пытаться тебя наебать. Многие люди, прикидывающиеся твоими друзьями и доброжелателями, вовсе не те, коими пытаются выглядеть в твоих глазах. Их гнилую личину заметишь не сразу. Может, даже после того, как кто-то из них уже воткнет тебе нож в спину. И Тайра тебе не друг. Я не знаю, что она наговорила при встрече, но догадаться не сложно. — Она в тех восьмидесяти процентах? — робко спросил Чуя. Рюноскэ растерялся. Ацуши громко захохотал. — Тебя понести на руках, морковка? — Не-а, — Накахара покачал головой. — Я теперь сам. Можешь не чинить коляску. Ты ужасный механик. Теперь пришла очередь Накаджимы разинуть рот от удивления. Акутагава усмехнулся. — Руку даю на отсечение, Осаму нам это еще предъявит.

***

Неделю спустя

— По-моему, иногда они забывают, что это я их сын, — Дазай отпил кофе без сахара и поморщился. Ацуши сонно перекинул одну ногу на другую, широко зевнул. Патриция аккуратно расплетала рыжие косички, иногда бросая на сына испепеляющий взгляд. — Угораздило же это милое дитя влюбиться в идиота! — проворчала она. Дазай закатил глаза. — Ну ему ведь идет! — всплеснул он руками. Рюноскэ засмеялся. — Знаешь, Чуя, а ведь у меня где-то была фотография твоего возлюбленного. В трусах с микки маусом и двумя хвостиками. Он в тот день напился вдрызг и вырубился в коридоре. — И мы решили придать его образу немного очарования, — договорил Ацуши, ловко уклонившись от полетевшей в него подушки. Она сбила вазу с цветами, и вода расплескалась на подоконник. Накаджима, словно ужаленный, спрыгнул с окна, стряхивая со штанов воду. — Ну, все, довольно! Я ухожу из этого дурдома, — Патриция отложила расческу, нежно поцеловала Накахару в щеку и поднялась. — Осаму! — Да, мам? — он поднял на нее глаза. — София говорит, что ты часто отказываешься от еды. Услышу еще одну жалобу - и Чую ты увидишь только в день выписки из больницы. Надеюсь, ты меня услышал, — Патриция закинула сумку на плечо и в последний раз придирчиво осмотрела палату. — Конечно, босс, как прикажете, — меланхолично отозвался Дазай. — Я не твой отец, который все будет спускать тебе с рук! И прекрати задирать старшую медсестру! — Слушаюсь и повинуюсь, моя госпожа. — Болван! — Патриция открыла дверь и, по-матерински улыбнувшись Чуе, вышла в коридор. — Погодите! Патриция! Мы с вами! — Ацуши, показав Дазаю на прощание средний палец, выбежал за ней следом. Акутагава кивнул обоим и тоже удалился. В палате остались они двое. Чуя застенчиво поправлял хвост, стесняясь поднять на Дазая глаза. Иногда он рассматривал его так пристально, от чего Накахара начинал неистово краснеть. Конечно, он мог бы попросить Дазая так не делать, но раз молчал все это время, складывалось впечатление, что все его вполне устраивало. Иногда Чуя задумывался, что Дазай так смотрит только на него. В его теплых глазах столько любви, столько неподдельного обожания и нежности, что он с трудом давил в себе желание прильнуть к нему, как делают это девицы в любовных романах, и поцеловать хоть раз по собственной инициативе. Дальше коротких поцелуев никогда не заходило. Дазай любил обнимать его. Любил засыпать, схватив Накахару в плен своих рук и ног. Обожал будить его поцелуями, либо, просыпаясь по утрам, неотрывно разглядывать его лицо. Дазай любил возиться с его волосами. Любил их причесывать, собирать. Любил зарыться в них носом и подолгу лежать, вдыхая аромат его шампуня. Ацуши, как-то оказавшись с ним наедине, сказал, что Дазай ничего подобного прежде себе не позволял. Даже с той же Тайрой. Он пропадал с ней по ночам. Они постоянно выпивали, шатались пьяные по парку и занимались сексом в общественных местах. У них не было общих тем для разговора, их связывала только постель. Ацуши ничуть не преувеличил, сказав, что Чуя здорово изменил его. Тот Осаму Дазай жил одними развлечениями, а нынешний избрал новый жизненный путь. Путь взрослого человека. — Погода сегодня хорошая. Не хочешь выйти во двор? Чуя посмотрел на Дазая и улыбнулся. — Тогда тебе следует одеться потеплее. Иначе София снова будет жаловаться. Накахара поднялся со стула, подошел к угловому шкафу и распахнул его. Несколько секунд он изучал гардероб, а затем схватил черную футболку и толстовку с непонятной надписью на латыни. С верхней полки он достал кепку и, прижав всю одежду к груди, закрыл двери. Дазай усмехнулся. — Не так давно я делал то же самое для тебя. Забавная штука - жизнь… Чуя положил одежду на кровать и сам присел с краю. Он медленно протянул руку и нежно коснулся его головы. — Все еще беспокоит? — Пустяки, — Дазай перехватил его руки, поднес к губам и поцеловал. Чуя зарделся. А на бледных щеках краска стыда выступала особенно отчетливо. — Боже! Ну и как я должен терпеть! Он дернул его за руку и крепко прижал к своей груди. Чуя зарылся носом в его шею. — Ты делаешь так постоянно… — буркнул он. — Буду кидать в тебя одежду и отбегать в сторону. Дазай слабо отстранился, но, заметив покрасневшие уши, не удержался от смеха. — Прости, прости, — он сдаваясь поднял обе руки. — Поможешь мне одеться? Несмотря на холодную осень в этом году, день выдался теплым и солнечным. Дазай, придерживая Чую за руку, медленно шаркал в домашних тапках по двору. Под ногами шуршали сухие опавшие листья. А высокие дубовые деревья откидывали огромные тени, под которыми прятались дворовые коты. Кто-то спал на деревьях, кто-то принимал солнечные ванны на пустующих скамейках. Двор был безлюден, не считая двух стариков и Майкла, сорокалетнего дворника, с которым Дазай неплохо сдружился. Он собирал листья в охапку и тащил их куда-то к краю железного забора. Щенок питбуля бегал за ним по пятам, сжимая в пасти горсть листьев. — Его все еще не забрали, Майкл? — крикнул Дазай. Дворник остановился. Посмотрел на пса, затем на Дазая. — И не собираются. Какой-то умник сказал им, что порода неуправляемая и агрессивная. В итоге они купили для малышки Абби щенка шпица. Дазай поморщился. — Могли бы с таким же успехом просто завести котенка. Майкл засмеялся, почесал густую черную бороду и в один миг посерьезнел. — Они предложили продать его, либо передарить. У меня маленькая квартирка в старой многоэтажке. Еще месяц, два, и нам будет в ней тесновато. Дазай и Чуя подошли ближе к Майклу. Он бросил листья, которые во время разговора держал в руках, стянул грязные рабочие перчатки и пожал им руки. Дазай посмотрел на питбуля. Тот резко упал на спину и тявкнул. Листья вывалились из слюнявой пасти. Чуя засмеялся. — Ты дрессировал его? — Собака требует сильной жесткой руки. Сам знаешь, я так не могу. Эта псина отлично умеет подлизываться и жалобно скулить. Чуя осторожно выпустил руку Дазая, расстегнул замок на джинсовой куртке и сел на корточки. Щенок перевернулся и подполз к нему поближе. Дазай что-то собирался ответить Майклу, но слова застыли на губах. Он неотрывно смотрел на Чую. Накахара улыбался редко, а смеялся еще реже. Щенок, привстав на задние лапы, вылизывал его лицо, активно виляя коротким крысиным хвостом. И Накахара смеялся, пытаясь безуспешно его оттолкнуть. Дазай смотрел на него и улыбался сам, а в груди разливалось тепло. — Что, если мы его купим, Майкл? — обратился он к дворнику. Мужчина поскреб подбородок, затем опустил красные мозолистые руки в карманы желтой униформы. — Я отдам его задаром, мальчики. Только обещайте заботиться о нем. Знаете, он неплохой. Многое зависит от воспитания. Если вы хотите друга, воспитывайте его в любви и заботе. Хотите охранника, то… — Нам нужен друг, — ответил Чуя, подняв на Дазая глаза. При свете солнца они казались красивее в сто крат. Майкл и Дазай переглянулись. Губы обоих тронула улыбка. — Значит, решено.

***

Очевидное откровение

— Она очень долго отнекивалась, рыдала, всячески отрицала свою вину, но в итоге раскололась. — И ты спустишь ей это с рук? — спросил Ацуши, отпивая холодное пиво из горла бутылки. Дазай пошарил по кровати, отыскал пульт и переключил канал. — Я с ней поговорил. Мы все уладили. — Хорошо, если так. Дазай подложил руку под голову, уставился в потолок. В соседней комнате Рюноске и Чуя смотрели какую-то мелодраму, обливаясь слезами. Дазай и Ацуши пытались усидеть до конца фильма, но обоих хватило едва на полчаса. С каменными лицами они смотрели на экран, то недоуменно переглядывались и пожимали плечами. Акутагава громко шмыгал носом и вытирал заплаканное лицо об полосатый рукав кофты. У Накахары был своеобразный носовой платок, который еще и вылизывал его лицо. Первым из этого дурдома ускользнул Дазай, за ним потянулся и Накаджима. Прихватив несколько бутылок пива из холодильника, они с комфортом устроились в дазаевской спальне. По телевизору показывали женский реслинг, который обоим пришелся по душе. — Слушай, — вдруг заговорил Накаджима. — Хочу кое-что спросить у тебя. — Валяй, — Дазай отпил последний глоток пива и поставил пустую банку на пол. — Скажи, вот чисто теоретически… как бы отреагировал на то, что два твоих близких друга, — Ацуши замолк на минуту. Дазай полностью убавил звук на телевизоре и стал внимательно слушать его. — Два моих близких друга… — подтолкнул он Накаджиму. — Ну, — Ацуши приподнялся, принял сидячую позу. — Любят друг друга и… Дазай подавился сигаретным дымом и зашелся в приступе кашля. — К чему ты клонишь? — Блять, ну просто представь! — Чисто теоретически? — Да, чисто теоретически, — кивнул он. Дазай перевернулся набок и подпер голову рукой. Снова затянулся, бросил окурок в стеклянную пепельницу. — Чисто теоретически, — он усмехнулся, — двум моим лучшим друзьям стоило бы трахаться чуть потише. Стены, знаешь, тонкие. Чисто теоретически, я не идиот и могу сложить два плюс два. Чисто теоретически — конспировщики вы паршивые. — Сука. Дазай хмыкнул. На пороге появился Накахара. С растрепанными волосами, заплаканным лицом и в одной тонкой дазаевской рубахе. Он переминался с ноги на ногу, не обращая внимания на щенка, пытающегося просунуть морду между его ног. — Все умерли, — печально произнес он. Дазай замахал рукой, пытаясь рассеять сигаретный дым. Ацуши приподнялся, пьяно шатаясь, собрал пустые бутылки, взял пепельницу и, взъерошив рыжие волосы, прошел мимо. — Иди ко мне, — Дазай протянул обе руки. Чуя замешкался на секунду, а затем прыгнул в его объятия. — Зачем ты смотришь такие фильмы, если они заставляют тебя плакать? — Они заставляют ценить то, что у тебя есть. Тех, кто находится рядом. Прямо сейчас. В данный момент, Осаму. Мы носим в себе столько невысказанных слов. А они копятся и копятся. Из-за страха, отсутствия самоуверенности или еще чего-то. Я понимаю это, как никто другой. — Чуя… Накахара покачал головой и приложил палец к его губам. — Я дважды чуть не потерял тебя. Первый раз в больнице, когда ты почти вышел за порог моей палаты. И второй, когда Эдон напал на тебя. И первый, и второй раз, я хотел кое в чем признаться, но страх всегда брал надо мной вверх. И я понимал, что так нельзя, что рано или поздно тебе надоест, и ты уйдешь, но перебороть себя оказалось очень непросто, — Чуя лежал на дазаевской груди, задумчиво водил пальцем по его щеке. Дазай прихватил край одеяла и накрыл их обоих. — Но ты справился. Чуя обвил его шею руками и закрыл глаза. — Моя мама и дня не могла прожить без алкоголя. Представляешь, даже пыталась продать меня. Говорила, что в любой момент может родить другого. А я никогда ей не перечил. Даже не знал, что так можно, — он горько улыбнулся. — В меня с детства вбивали, что перечить старшим нельзя, что родитель всегда прав. У нас дома никогда не бывало нормальной еды. Черствый хлеб, просроченные консервные банки, недельный суп и полный холодильник пива. Когда оно заканчивалось, а денег на новую порцию не было, отец приходил в ярость. Говорил, что весь семейный бюджет уходит на меня. Доставал ремень и начинал колотить им. По спине, животу, ногам… По таким местам, которые не видно под одеждой. А как-то напившись, он подозвал меня к себе. Долго разглядывал, а потом приказал снять рубашку. Я стоял перед ним обнаженный по пояс и дрожал от холода. А может, от страха. Зимой мы редко закрывали окна, чтобы дым от сигарет выветривался. Да и денег на отопление не было. После этого дня, он стал звать меня постоянно. И каждый раз приказывал снять рубашку и стоять перед ним по несколько часов. Смотрю, ты уже достаточно взрослый, говорил он, осматривая меня с ног до головы. И это было так… мерзко, Осаму. Так отцы не смотрят на своих детей. Так не… Чуя навис над Дазаем. Горячие слезы падали с его глаз, а лицо исказилось гримасой боли. Дазай протянул руку, пальцем вытер одну щеку, затем вторую. Чуя улыбнулся ему сквозь слезы. — Прости, что взвалил это на тебя. Я просто хотел сказать, что ты очень дорог мне. И… мне опять очень стыдно произнести эти слова, но… — Я понял тебя, — Дазай ласково заправил длинные локоны за ухо, затем резко перевернулся, подмяв под себя опешившего Чую. — Не нужно себя заставлять. У нас вся жизнь впереди. К тому же я и так понял, что именно ты хотел сказать. Накахара покраснев повернулся к окну. Дазай усмехнулся, пальцами обхватил его подбородок, вновь заставив взглянуть на себя. — Та жизнь давно позади. Теперь ты здесь, рядом со мной. Клянусь, я никому не дам тебя в обиду. Чуя обвил его талию ногами, и притянув ближе к себе, прильнул к мягким губам. Дазай удивленно вытаращился на него. — Ты уверен? — с опаской спросил он. Чуя кивнул. — Хочу быть еще ближе к тебе, — смущенно прошептал он. — Господи, — Дазай ошалело уткнулся в теплую грудь лицом. — Дай минутку, хорошо? — Как скажешь, — весело отозвался Чуя, пальцами ноги слабо надавив Дазаю на пах. Тот вскинулся и широко распахнул глаза от удивления. Пока он приходил в себя, Накахара ловко юркнул под одеяло, выдернул кожаный ремень и запустил ладонь в дазаевские штаны. Тот неверяще уткнулся лицом в подушку и часто задышал. Все происходящее казалось ему сном, несбыточной реальностью. Как мог вытворять нечто подобное его Чуя? Этот милый, застенчивый парень, который краснел, как зрелый помидор, даже когда он просто снимал футболку. Когда горячий язык коснулся его, Дазай пришел к выводу, что сходит с ума. Либо все-таки перебрал с пивом, и сейчас валяется на кровати в обнимку бутылкой. — Я сплю. Я сплю. Только не просыпайся, приятель, — прошептал он самому себе. Чуя отстранился, облизал губы и приподнял бровь. — Ты дурак? — он звонко шлепнул его по ягодице. Дазай, смеясь, схватил Чую под локоть, подтянул чуть выше и навис над ним. — Влюбленный по уши дурак. Он поцеловал его в холодный кончик носа, а второй рукой стал медленно расстегивать пуговицы на рубашке. Все это время Чуя не сводил с него глаз. Они вместе столько времени, а он все не мог насмотреться. Дазай постоянно говорил ему, как он красив, не подозревая, насколько красив сам. Чуя не мог оторвать от него глаз. Они искрились теплом. Уютом. И такой переполняющей любовью. Прежде на него никогда не смотрели подобным образом. Ему никогда не признавались в любви. Порой несколько раз на дню. Никто не носил его на руках, не рвался одевать его по утрам. Никто не приносил ему завтраки в постель. И никто прежде не обнимал его так, как делал это Дазай. — Ты готов? — шепотом спросил он. Чуя быстро закивал. Дазай вытер лоб о плечо и запечатлел еще один поцелуй на его скуле. — Если будет больно, или неприятно… — Не будет, — быстро перебил его Чуя. Неожиданно дверь тихо заскрипела. Оба подняли головы. Щенок быстро пробежал расстояние между дверью и кроватью, пока его не выставили прочь, и с третьей попытки запрыгнул на кровать. — Паппи! — улыбнулся Чуя, когда тот принялся вылизывать его лицо. Дазай перекатился на свободную часть кровати и раскинул руки в форме морской звезды. — Тупая псина, — буркнул он. Паппи тявкнул на него. Чуя громко, заливисто засмеялся.