Белое и черное

Метель накрыла город белым непроглядным маревом. Порой казалось, что невозможно увидеть, где заканчивается твоя рука. Снег бил в лицо, заметал губы, оседал на ресницах, сбегая по щекам растаявшими каплями. Город молчал, словно завернутый в погребальный саван, он лежал и ждал, пока его придут отпевать. Магнус поднес руки ко рту и подул. Едва заметное облако дыма окутало покрасневшие от мороза пальцы, пощипывая кожу и впиваясь долгожданным, но таким неприятным теплом. Наносить добро через страдания — не это ли вечный завет сумеречных охотников? Он стоял по центру Бруклинского моста, где за потоком едкого колючего снега было не видно ни Манхэттена, ни Бруклина, а ветер бил в спину с такой силой, будто бы специально пытался перебросить его через перила. Он думал, если напрячься и вглядеться, не обращая внимания на метель, с каждым порывом будто выкалывающую ему глаза, может быть тогда он сможет понять — чем же они отличаются друг от друга. Понять, как так произошло, что они с Алеком до сих пор находятся по разные стороны. Он начал эту войну, и остальные пошли за ним, будто бы он знал, куда их вести. Они вставали за ним, спрашивая, заглядывая в глаза, клянясь и кланяясь, они говорили ему: «Мы давно тебя ждали. Мы давно ждали именно тебя». И он не знал, что ответить им, кроме правды, что в его действиях не было ни капли справедливости, а только белая, холодная жажда мести. Но его правда не нужна была никому, даже ему самому. Он начал эту войну, и они ждали, что он продолжит ее. Так же, как начал — без сомнений, без страха, без сожалений. Они пытались сделать из него нефилима, который смог бы наконец воевать за них, и он не знал, что ответить им, кроме правды. Что в момент вызова демона, был полон сожалений, и страха, и сомнений. И они остались с ним до сих пор. Но и эта правда не нужна была никому. Он начал эту войну, и они ждали, что он закончит ее. И он боялся, что у него не останется выбора. Метель свивалась кольцами, тянулась к нему, словно пыталась схватить за руки. В белой дымке окончательно скрылись высокие арки. Где-то там в застегнутой наглухо черной куртке доставал из-за спины лук Алек. Воспоминания нахлынули на него, затягивая в бесконечный белоснежный круговорот. Воспоминания, которым не было места на этой войне, но которые, тем не менее, проложили ей дорогу. Они говорили, что будущее, их общее будущее, оправдывало все. Но за плотной пеленой снега невозможно было различить даже его очертания, как невозможно было различить ни небоскребы Манхэттена, ни крыши домов Бруклина. И он снова хотел сказать им правду. Что его будущим — тем, ради которого он еще мог зажечь хоть какой-то огонь в этой бесконечной зиме, был только один человек. И ему было плевать, нужна ли была эта правда хоть кому-нибудь.