Белое и черное

Война развернулась так неожиданно, как только могла развернуться война, неизбежность, которую обе стороны понимали уже несколько лет. Примерно так же наступила зима — предупреждая о себе первыми заморозками, ледяным ветром и замерзшими под утро лужами. Но все равно, стоя по центру Бруклинского моста и сжимая руками холодные поручни, Алек думал: еще вчера все было иначе. Вода в реке выглядела черной. Над Манхэттеном поднимался вверх столб дыма — серый на сером, его было заметно только по верхушкам небоскребов, которые то терялись за ним, то появлялись вновь, как пики гор, тонущие в облаках. Дым мог означать, что угодно, но Алек даже не подумал достать телефон. Гори оно все огнем. И Нью-Йорк горел. Подожжённый одной спичкой, демоном, которого выпустил Магнус, он воспламенился моментально, пачкая черной смоляной сажей сводки нефилимов, которые до сих пор считали уровень преступности и регистрации. Залитый ненавистью, словно бензином, по самые верхние этажи, он просто не мог не выгореть до тла. Они хотели, чтобы он вел остальных на эту войну. Джейс и Иззи, такие же серые, как пепельное небо над Нью-Йорком, готовые идти за ним, куда угодно, но даже в мыслях не допускающие, что он способен привести их совсем не туда. Мать и отец, такие же мрачные, как затянутые черным дымом улицы, гордились, что именно ему оказали честь проводить их к победе. Клэйв, такой же пустой, как полуразрушенные дома с выбитыми окнами, все еще верил, что они — единственно верный путь. И гори оно все огнем. И он горел. Каждый день, смотря на себя в зеркало и не зная, как вырваться из жизни, которая толком и не была больше его. И ведь он вел их за собой. Не потому, что это было правильно, не потому, что это был единственный путь, а потому что других — не было. В войне между нефилимами и нижнемирцами по самой большой иронии гибли не те и не другие, на этой войне больше всего гибли примитивные, до конца не понимая, что происходит. Все, что он умел в этой жизни — соблюдать закон и надеяться, что этого будет достаточно. Черные тросы моста были похожи на прутья решетки. Если бы Магнус был здесь, он бы спросил его: «В чем измеряется справедливость твоей войны?». Достаточно ли будет уничтожить одну расу, может быть, две? Достаточно ли будет, уничтожить только его? И если да — он согласен, давно был согласен. Иногда Алек боялся встретить его. На одной из улиц Нью-Йорка в развевающихся белых одеждах, крутящего в руках большой огненный шар. Он боялся посмотреть ему в глаза и увидеть в них только одно: «Гори оно все огнем». Воспоминания нахлынули, затягивая в тугую черную воронку. Воспоминания, которым не было места на этой войне, но которые помогали ему держаться. Еще больше он боялся не встретить его никогда. Алек стоял по центру Бруклинского моста, где с одной стороны был черный Манхэттен, похожий на плотный, сомкнутый без единого просвета, ряд нефилимов, с другой лежал тихий, еще пытавшийся золотиться в последних лучах закатного солнца Бруклин — его полная противоположность. Глядя на спокойную гладь пролива он думал, что если выбирать между двумя одинаковыми сторонами, выход только один: «Гори оно все огнем».