Химики

Её глаза наполнял безжизненный, стеклянный блеск, а влажные прежде губы высохли, оставляя в воздухе обрывки слова «клянись». Мужские дрожащие руки застыли на холодной шее, а строгое чёрное платье пропиталось слезами Молодой химик нежно перебирает пальцами пробирки с различными «экспериментами» разного цвета и плотности. Красные, синие, сиреневые жидкости мирно побрякивают в стеклянных тарах. Миша улыбается, опускает руки в глубокие карманы белого, накрахмаленного халата и достаёт оттуда пару новых пузырьков, аккуратно помещая их на пластиковую полку, соседствовать с остальными. В такие моменты черные глаза химика блестят особенно ярко, а болезненная бледность становится менее заметна, уступая нежному, будто детскому румянцу. Миша всем сердцем любил свою работу. Любил… — Совергон! К тебе тут привели… в общем… сам разбирайся с этим… Выкидышем Менделеева…— Бросил лаборант из соседнего отделения, приоткрывая дверь в обитель мира и порядка. Миша уже привык, что все, кто старше, зовут его Совергон. Просто потому, что когда-то давно подвыпивший парень грозился изобрести «самый офигенный энергетик» и, спьяну, выплюнул что-то вроде: «Он будет настолько совершенен, что не грех сказать «совер»… Парень прервался на ик. А… а ещё… ещё он кровь будет разгонять, вместе с усталостью! И… и поэтому «гОни». Совер, блядь, гОни!» Со временем от неповторимого «Совергони» осталось просто Совергон. Семнадцатилетний химик был не против. А вот против чего он явно был, так это против неуклюжей рыжей морды, нагло втолкнутой лаборантом. Обладатель роскошной шевелюры не спеша расхаживал вдоль и поперёк комнатки, постоянно хватая и перебалтывая заветные скляночки. — Братан, я слышал, что двух лучших химиков страны… — Начал было рыжий, шутливо смотря на миниатюрного парня сквозь колбу с какой-то розовой гадостью. — Положи марганцовку, дебил.— Перебил Миша, устало разворачиваясь и кидая на гостя осуждающий взгляд. — Зеленоглазый шутливо подмигнул химику, но колбу всё же нехотя вернул на место. Парень этот явно был старше Миши, или просто непозволительно-высокий. Метра под два. Из-за его роста бедняге приходилось слегка нагибать голову, пытаясь развернуться в этой тесной каморке. Он резко выделялся среди толпы химиков в белых халатах не только ростом, но и одеянием. Просторное красное худи было небрежно подпоясано вышеупомянутым халатом, а белые, почти стерильные штаны заменяли чёрные джинсы, рваные на коленях. — Меня, кстати, Даней зовут.— Наконец-то представился гость, протягивая руку ошарашенному Совергону. — Неужели ты!.. неужели так может выглядеть лучший выпускник МГТУ имени Баумана?! — А тебя что-то не устраивает? — Вопросил собеседник, вздымая светлую бровь и, видимо понимая, что его учтивости тут не рады, пряча руку в недра кармана. — Ну не может химик плевать на элементарные правила безопасности! Ну не может химик…! — Разошёлся Миша, но был прерван грозным: — Слышь, умник. Выёбываться будешь, я тебя на молекулы расщеплю нахуй. Тут люди, блядь сотнями дохнут, а ты… — Парень презрительно плюнул на пол, заворачивая в маленькую комнатку рядом с основной. В этой комнатке и жил Миша, а теперь у него внезапно появился сосед. Ну… не так уж и внезапно, если вспомнить, как он думал о «лучшем выпускнике», надеялся найти в нём помощника и родственную душу. А тут такое. Неуклюжесть, небрежность и несерьёзное отношение, подвязанные бантиком, точнее — халатом. Брюнет ещё какое-то время стоял неподвижно, провожая взглядом внушительную фигуру и постепенно осознавал, что погорячился. Ну да… ведь он правда не ожидал, что тот, о ком говорили остальные химики — лучший выпускник, мать её, Бауманки! Может быть таким… кхем… необычным. Но Даня всё же был прав. На улицах гибнут люди. Счёт не заканчивается сотнями… переходит на тысячи, а тут этот «правильный мальчик», совершенно отбивающий желание делать что-либо. Тем более кому-то помогать. В тёмной маленькой комнатке поблёскивала, треща настольная лампа. Металлическая кровать, прогнувшаяся под тяжестью Данилы, поскрипывала, жадно требуя смазать ржавые пружины. Заскрипела и белая дверь, открывая взору Мишу, с опущенной головой, напоминающего ребёнка. — Извини. Я погорячился. Просто стало дико от того, что… — Не продолжай, а то снова всё испортишь. — Снисходительно протянул рыжий, приподнимаясь на кровати и заставляя несчастье пружины скрипеть ещё отчётливей. Он радостно подал парню руку, получив некрепкое, неуверенное рукопожатие в ответ. — Что ж, давай думать над возможными формулами лекарств… — Миша договорить не успел — перебили. Нагло перебили, поднимаясь на ноги и разводя руками, рыжее чудо выдало: — Да! Лекарство — это, конечно очень важно, но… Давай лучше думать о том, кто, где и как будет спать. Я не готов в будущем делить кровать с парнем. — Отвернулся Даня, скрещивая руки. — В твоём положении ставить какие-то условия, мягко говоря — неуместно… но мне и самому не хочется спать в одной кровати, так что… — Миша, оторопев от наглости этого человека, попытался взять себя в руки, найти и выделить компромисс… — Так что кто-то из нас спит сегодня в лаборатории, ну… типа ночного дежурства, как тебе? — Даня снова внёс потрясающую идею, попутно перебивая оппонента. — Знаешь, в нашем положении не очень-то выгодно губить режим сна… — «В нашем положении» — Противным голосом выделил Даня. — Чувак, мы должны быть рады «нашему положению». Я был снаружи, понимаешь… На улицах нет ни одного счастливого человека. Вообще ни одного человека. А если и попадаются, то их красные и опухшие глаза — единственное, что можно различить на лице, а идут они в направлении крематория. Я видел их. Видел бесконечные пятна на коже, онемевшие губы, пустые глаза… — Даня опустил голову, невольно погружаясь в воспоминания. Прошлое ворошить не хотелось.