Совсем не мечта!

      — Знаешь, — тяжело вздохнул Антон, и горячий воздух обласкал мою шею, — когда я надеялся испытать кровать, я имел в виду не совсем объятия… Что-то более…       Донести свою мысль он решил действиями, а не словами, и пронырливые пальцы приподняли низ моей футболки, обнажая бока и живот.       — Неа. — Моими усилиями белая ткань опустилась, и Антон недовольно нахмурился. — Мне еще мебель собирать.       — Мне это не нужно — у меня уже есть кровать. И ты в моей комнате. Я бы хотел воспользоваться парой этих фактов одновременно.       — Нет, — просто ответил я и, чмокнув бурчащего Антона в лоб, еле-еле вырвался из его цепких рук.       После появления кровати в комнате стало еще теснее, но эту проблему можно было решить, собрав платяной шкаф и вынеся по окончанию огромные коробки — чем я, собственно, и занялся. Неудовлетворенный дьяволенок следил за каждым моим движением. Его светлые волосы словно наэлектризовались, немного взвившись вверх, взгляд был напряженным и откровенно раздраженным; не самая лучшая идея злить того, чье любое желание ты пообещал исполнить…       Глухо хлопнула входная дверь, и я выронил отвертку на собранный каркас. Тело вытянулось по струнке, голова сама собой повернулась в сторону нового звука, точно в это самое мгновение я превратился в стоящего на стреме суриката. Антон мою опасливость не разделял: спокойно поднявшись с кровати, он вышел из комнаты и притворил за собой дверь. Конечно, он успокоил бы меня — не откажи я ему минут пять назад. Нервотрепка — вот мое наказание. Или же все на самом деле не в порядке?.. Господь милосердный… А что, если это Павел вернулся домой?.. А я в комнате Антона — был с ним наедине!.. И кровать собрана! Боже, насколько же мучительно он будет меня убивать, если сделает в корне неверные выводы?!       В коридоре послышались шаги — гораздо тяжелее, чем кошачья поступь Антона… Охваченный ужасом, лишь растущим с каждой секундой, я поставил каркас шкафа с задней стенкой вертикально, надеясь, что за этой махиной меня не будет видно. Антон же понимает, что сделает со мной Павел?! Мальчишке обязательно хватит ума сказать, что он один, но позволит ли ему это сделать уязвленность моим отказом?.. Ручка двери с щелчком опустилась, мое сердце споткнулось, как и я сам невесть обо что, и деревянный ящик, накрыв, с апокалиптическим грохотом придавил меня к полу. Благо полку я вставить не успел, иначе бы она отделила мою бестолковую голову от шеи!       В воцарившейся гробовой тишине я лежал под громадным шкафом в кромешной темноте… Я не пытался подняться, ведь в комнату кто-то вошел, и змеи, скручивающиеся внизу моего живота, были уверены, что это Павел; да и не смог бы я самостоятельно приподнять этот шкаф, так как руки были тесно прижаты к телу боковыми стенками. Только сейчас, обезопасившись по-черепашьи, я начал понимать, в какую безвыходную ситуацию себя загнал. Во-первых, сам я выбраться из-под этой громадины не сумею, так что придется в любом случае звать на помощь, а там уж или Павел мне поможет и сразу же убьет, или так оставит погибать. Во-вторых, я не успел приколотить заднюю крышку, только вставил ее в пазы: моя извращенная до грани сумасшествия фантазия руками Антона уже сняла заднюю панель, и все, что оставалось делать мне, не способному подняться из-за впивающихся в спину тонких, но весьма прочных планок, так это полагаться на его порядочность, которая почти всегда довольно легко сдается и уступает место похотливости. Воображаемые пальцы с жадным нажимом прошлись по моей пояснице, по ягодицам и бедрам — и от моего томного выдоха слегка запотел пол.       Недолго сексуальная фантазия спасала мое сердце от переработки. Пульс участился чуть ли не до скорости автоматной очереди, когда тяжелая поступь громыхнула и утихла в считанных шагах от моего укрытия. Кто-то с тихим низким смешком постучал в боковую стенку шкафа, и у двери раздался заливистый хохот Антона.       — Кто там?.. — обреченно отозвался я, и Антон на пороге «орнул».       — Я даже не знаю, что спросить, — с улыбкой в самом тоне произнес Влад, и я расслабился в своем деревянном панцире.       — Я думал, это Павел… И я застрял…       Утолщающаяся полоска света резанула по глазам — шкаф приподнялся, и я, как солдат под натянутой колючей проволокой, отполз подальше, чтобы Влад не поставил каркас на меня.       — Спасибо…       Опустив наполовину собранный шкаф, Влад выпрямился и с невероятным снисхождением взглянул на меня. Его губы разомкнулись, но слова потерялись где-то внутри, и он, методично покачивая головой, просто вышел из комнаты. Если поднапрячься, можно было четко услышать его мысли: «Боже, с кем же связался мой сын?..»       — Что это было? — рассмеялся Антон и сам развел руками — будто знал, что у меня вразумительного ответа нет. — Я отсутствовал минуту. Когда я оставлю тебя в следующий раз одного, ты задушишься, снимая футболку, или сможешь придумать еще более нелепую смерть?       Веселый, больше не помнящий моего отказа, Антон запрыгнул на новую кровать и продолжил погружаться в самое приятное занятие на свете: отдыхать, пока другой человек работает.       — Мне, знаешь ли, немного неловко после случившегося… — начал я, поправляя заднюю крышку шкафа, сместившуюся при падении.       — Еще бы я этого не знал: у тебя лицо как помидор.       — …мы можем поговорить о чем-нибудь еще?       — Например?       — Ну… вот кем ты хотел быть в детстве?       Антон с напыщенной яростью взбил подушку и отвернулся к стене.       — Это глупый вопрос.       — Почему?       — Потому что детские мечты наивны и непродуманны.       — Понятное дело! На то они и мечты!       — Ты будешь смеяться, если я скажу. Поэтому я предпочту промолчать.       — И тебе совсем не интересно узнать, кем я хотел быть в детстве? — как бы невзначай спросил я, и затылок ошпарил любопытный взгляд Антона. Да, этот малолетний доминант из меня веревки вьет, но и я за прошедшие месяцы научился паре-тройке трюков.       — Дай угадаю: ты расскажешь, если расскажу я?       — Именно, — с победоносной улыбкой кивнул я.       Какое-то время Антон молчал, и зависшую под потолком тишину нарушал только стук молотка в моих пальцах, прибивающего миниатюрными гвоздями заднюю стенку шкафа.       — Поделюсь, только если ты все расскажешь первым, — наконец принял решение Антон. Неудивительно: он нуждается хоть в самой чуточке контроля — это залог его безопасности.       — Хорошо. Когда мне было лет семь, я хотел быть киллером, — со смехом обернулся я, и Антон улыбнулся в сторону стены. — Мы с братом играли в стрелялки, мне нравилось оружие, фильмы про крутых наемных убийц — и маленький-я слегка поехал на этой теме. Потом в нашем арсенале появилась игра с главным героем-спецназовцем, и мне резко приглянулась уже эта профессия, ведь персонаж был невероятно крут! А годам к двенадцати я периодически жалел, что не живу в США, потому что тогда бы смог стать католическим священником — у них же такая классная черная одежда с белым воротничком! Думаю, подобная поверхностность мышления достаточно позорна, чтобы тебе не было стыдно рассказать о профессии мечты своего детства.       Плечи Антона тряслись: воспользовавшись всей имеющейся деликатностью, он спрятал смех в подушку. Страшно представить, что он сделает со мной, если я развеселюсь, услышав его откровение…       — Ладно, — успокоился и выдохнул он. — Но не смей ржать… Я хотел быть пиратом.       Борясь с улыбкой умиления, я предпринял чрезмерно много усилий, и лицо стало излишне суровым — точно неандертальца попросили пройтись по таблице умножения. Как и ожидалось, сведенные брови и губы «уточкой» не смогли провести Антона, и мальчишка закатил глаза:       — Ой, да ладно! Нормальная детская мечта…       — Согласен! Просто неожиданно! Никогда бы не подумал представить тебя… пиратом…       Ну вот… Чертова писательская фантазия…

***

      Яростными взрывами брызг волны разбивались о борт огромного деревянного судна. Форштевень вспарывал шипящую темную морскую воду, гордо раздувались штопанные бежевые паруса. Безвольно глядя в небо через пропитанный солью воздух, я мог только прислушиваться к рычащим низким голосам, шуму волн и шороху своих сапог по дощатой палубе, пока меня, ослабленного ударом по голове, тащили под руки.       — В трюм этого святошу? — спросил один из грязной шайки, голосом уж слишком похожий на Павла.       — Приказано в каюту капитана… — неодобрительно ответил другой — не менее знакомый…       Синхронными пинками двое пиратов распахнули двустворчатые двери с желтыми витражными вставками — звякнуло стекло, и нас троих накрыла тень. Я был невероятно счастлив, что яркие солнечные лучи перестали равномерно пропекать мое тело, притягиваемые черной рясой и не менее черными штанами, однако непредсказуемость ближайшего будущего пугала до дрожи. Будет ли у меня вообще это самое будущее?.. Уж точно не на корабле под «Веселым Роджером»…       Оставив меня на грязном полу, не вызывающая доверия парочка удалилась, и двери в капитанскую каюту тихо закрылись.       В мягкой полутьме на широком столе потрескивали оплывающие свечи в окружении морских карт; в откупоренной мутной бутылке покачивался ром. Темно-бордовые портьеры покрывали стены каюты. Справа, ближе к углу, в сетчатом гамаке, заваленном подушками и покрывалом, шевельнулась тень, и я напрягся, все еще протирая рясой пол.       — Кто бы мог подумать, — услышал я незнакомый лишь своей отстраненностью голос. Голос удивительно молодой для капитана пиратского корабля… — Божий человек — да на этом судне! Поздравляю, святой отец! Вы первый из вашей фанатичной братии узнаете на собственной шкуре, что Бога — нет, либо же он именно Вас ненавидит.       — Какие еще речи ждать от грешника и душегуба… — молвил я, буравя сердито-испуганным взглядом гамак. Сеть качнулась, и на пол опустились высокие коричневые сапоги. Левая штанина была заправлена в сапог, правая — покрывала широкий кожаный отворот.       — Вынужденная жестокость не противоречит мудрости. — Капитан поднялся, и блеклый живой свет со стола упал на его невысокую фигуру. Поверх белой (когда-то очень-очень давно) рубашки со свободными рукавами была накинута кожаная жилетка, а в переплетении шнурков путалась простреленная монета, повязанная на шею бечевкой. Подняв взгляд выше, на юное лицо голубоглазого капитана, я обомлел:       — Ре…бенок?..       Оброненное словцо могло стать последним звуком, что слетел с моих уст: лязгнул металл, и удалой капитан одним молниеносным движением приставил саблю к моему вздрогнувшему горлу.       — Стоит ли смотреть сверху вниз на того, кто в следующий же миг может забрать Вашу жизнь? — качнул он головой, и потемневшие от грязи прямые короткие пряди, выбивающиеся из-под серой банданы, на секунду закрыли чистую воду его ярких глаз.       — Боже, ты еще совсем дитя! Ты не ведаешь, что творишь, делаешь то, чему «выдрессировали»! Но у тебя есть выбор, ты не обязан чинить разбой!..       — И как Вы способны изливать всю эту нелепицу с саблей у Вашего горла… Настолько фанатичных священников я еще не встречал, черт! — Меня передернуло, и капитан рассмеялся, воткнув саблю в пол рядом с моим плечом. — Что такое, святой отец? — хитро проговорил он и опустился на корточки над моими ногами. — Вас коробит от одного упоминания черта?       — Не надо звать нечистого… — выговорил я, вздрагивая вновь.       — А это может быть забавно… — Голубые, как небо, глаза сверкнули жестокой смекалкой, и руки мальчишки навалились на мои плечи. — Черт! — выкрикнул он, широко улыбаясь. — Дьявол!..       — Хватит!..       — …Сатана!       — …Ты сам не понимаешь, что говоришь! — Тело, дрожащее под напором хульных слов, сдалось, и мои лопатки коснулись пола.       — О, прекрасно понимаю, Морской Дьявол меня подери!.. Я чувствую Вашу слабость под моими ладонями, святой отец… — прошептал юный разбойник. Его лицо приблизилось к моему, пальцы с плеч опустились к груди и сжали испачкавшуюся во время моего пленения рясу.       — Ты можешь… еще свернуть на праведный путь…       — О, черт возьми! А Вы не сдаетесь! Считаете, значит, себя знатоком человеческих душ? Тогда скажите, чего я хочу в данный момент?       — Все люди, сколь бы злы и жестоки они ни были, стремятся к тому, чтобы стать лучше. Только далеко не у каждого на пути попадется тот, кто протянет ему руку помощи…       — То есть, по Вашему, я сейчас хочу свернуть на божью тропку? — скептически поднял брови капитан.       — Не только сейчас — всегда, у тебя есть такой шанс…       — Вы ничегошеньки не знаете ни о людях, ни о жизни, святой отец, — вынес свой вердикт мальчишка. Тонкие, но грубые пальцы, привыкшие к тяжести оружия и жесткости выбленок, двинулись вниз, по животу, даже и не думая останавливаться… — Вы видите детскую невинность там, где ее нет и в помине…       Из-под рясы, теперь будто душащей меня воротником, вырвался сдавленный стон, когда чужая рука с напористой нежностью сжала через одежду мое достоинство. Ликующая улыбка капитана отразилась в моих глазах, и я поспешил сомкнуть веки, да только ощущения начали пробираться лишь глубже. Всякое движение его ладони отдавалось искрами в паху и голове, вытесняя любые божеские мысли, всю ту чистоту, всю истину, что годами перетекала через страницы библии в самую мою душу…       — Однако, какое у Вас порочное тело, святой отец, — просмаковал мальчишка. Его проворный влажный язык скользнул по ушной раковине, вызывая мурашки, бегущие по шее до груди. Отклониться вбок мне мешала сабля, по-прежнему воткнутая в разящую морской солью доску; приподняться — вес тела этого ребенка. Что же так ослабило меня: удар по голове, хульные слова, с невозмутимой легкостью покидающие уста юного пирата, иль непрекращающиеся ни на секунду движения его руки?..       — Хватит противиться, святой отец… Я ведь был добр к Вам: не приказал Вас бросить в трюм на съедение крысам, не привязал к грот-мачте, чтобы солнце превратило Вас в иссохший труп…       — П-потому что… твоя душа тянется к добру… — подавив стон, произнес я, и на мучительно приятные секунды его челюсти сомкнулись на моей шее.       — Сейчас мне все равно, к чему там тянется моя душа, — усмехнулся мальчишка со взрослым, похотливым блеском в глазах. — Сейчас куда важнее, что к Вам тянется мое тело…

***

      — Мебелефилия?..       — Что, прости? — обернулся я.       Черт, Антон слишком рано вернул меня в реальность — не описать словами, как сильно я хотел досмотреть эту фантазию до конца…       — У тебя теперь встает на мебель, говорю?       — Что? Конечно, нет!       Кратко присвистнув, Антон взглядом указал на мою ширинку, но, и не опуская головы, я почувствовал тугое натяжение джинсы.       — Я… слегка задумался о священниках и пиратах… — как можно отстраненнее ответил я, невысоко подкидывая молоток.       — Что же, это мне только на руку…       С угрозой во взгляде и мыслях, Антон покинул постель и прошел к расчищенному от коробок пятаку у двери. Воздух застопорился у меня в трахее; не спуская с меня глаз, мальчишка медленно ложился на пол. Эту грациозную плавность я видел только что — в собственном воображении. Неужели за время, проведенное вместе, я сумел погрузиться в этого человека настолько глубоко, что с восхитительной реалистичностью могу рисовать его образ снова и снова в любом обрамлении?.. Совмещая в себе властность и покорность, Антон лежал около двери, как когда-то ожидал его снисхождения я.       — Помнишь наш самый первый раз? — спросил он, словно услышав трансляцию моей внутренней речи.       — Разве такое забудешь… — Я хотел подойти к нему ближе, но замер в нескольких шагах, от волнения сжав молоток.       — Ты пообещал выполнить любое мое желание. Это оно: мы повторим тот раз, только с точностью наоборот.       Смущение только-только хлынуло в кровь, а его уже устремился разбавить мой фирменный «так-себе-юмор»:       — Что, сегодня я выбегу из комнаты, оставив тебя с эрекцией, и закроюсь в твоей ванной? У Влада появятся вопросы. У меня бы появились.       — Ты прекрасно понял, о чем я… — Его лукавый взор струился по моим венам, воспламеняя кровь. — Я уже лежу. Без малейшего движения. Не способный пошевелиться. Полностью подвластный тебе. Ты можешь делать все, что хочешь… Разве не соблазняет?.. Меня тогда соблазнило…       Память окропила язык приятной вязкой горечью, и я неосознанно облизал губы.       — И чего же ты хочешь? — кивнул ему я.       — Важно не то, чего я хочу, а чего хочешь ты. В этом задумка.       — Антон, я не смогу сделать то, что… сделал тогда ты.       — И почему ты не сможешь сунуть член мне в рот?       В мгновение ока жар хлестанул по щекам, и я до белизны кожи сжал рукоятку молотка, чтобы хоть куда-то направить возросшее напряжение.       — Вот обязательно тебе было говорить это настолько прямо?!       — Да, коли я должен пошлить за нас обоих. Так что тебе мешает трахнуть мой рот?       — Антон! — Всплеснув руками, я подошел к нему на шаг, но встретиться глазами так и не смог. — Сбавь, пожалуйста, обороты! Я не могу это сделать, потому что, с моей точки зрения, это — насилие.       — То есть, по твоей же логике, в тот раз я изнасиловал тебя?..       — Да, но не скажу, что мне не понравилось. Вообще-то, до определенного момента все происходящее между нами было больше похоже на сексуальное насилие, пусть и в каком-то символическом гомоэротическом смысле.       — И тебе нравится, когда совершают это самое символическое насилие над тобой, но не когда ты над другими?..       — Я этого не говорил!       — А я не у тебя спрашиваю, — хитро осклабился Антон, опять указывая взглядом ниже пояса. — В знак согласия он становится больше… Что с тобой было? — вмиг посерьезнел он. — Ты подсознательно тянешься к насилию, оно, направленное на тебя, решает чуть ли не все твои проблемы, но сам себе запрещаешь его выражать…       — Это не то, о чем я бы хотел гово…       Распахнувшаяся дверь меня прервала. Прибежавший на мои возмущенные вопли, Влад столкнулся с картиной, которую явно не был готов лицезреть. Над лежащим на полу Антоном возвышался я — откровенно возбужденный и с чертовым молотком в руке. Сложно представить, что же именно происходило в мыслях Влада, но тело его замерло, а остекленевшие глаза уперлись в мои, расширенные от страха перед скорой расправой. Наконец шестеренки ожили, мужчина осторожно вытянул молоток из моих мертвенно-бледных пальцев и, не проронив ни единого звука, притворил за собой дверь.       — Вот! Вот поэтому я и не хотел! — выпалил я. Зажмурившись, Антон беззвучно смеялся. — Тебе весело, а у меня чуть сердце не встало…       — Ничего, сейчас твой член способен качать кровь вместо него, — истерически прохохотал мальчишка, и я с неловкой, но теплой улыбкой, побороть которую не удалось, пожалел, что Влад забрал молоток.       Это была Карма! В первый раз возбудившись в комнате Антона, я смог избежать стыда, но во второй уже танцевал на лезвии бритвы.       Антон, приподнявшись, сел, и воззрел на меня с требовательностью, свойственной ему одному.       — Ладно, я могу — временно — закрыть глаза и на зеркальную инсценировку нашего первого раза, и на то, что ты постоянно норовишь что-то от меня умолчать. Но ты пообещал исполнить любое мое желание — и ты это сделаешь. Соберись и подумай о самой запретной своей сексуальной фантазии.       Мои веки распахнулись до боли в глазных яблоках, и я со стоном поторопился прикрыть их рукой.       — Сразу видно — подумал ты, о чем надо, — удивленно проронил Антон. — Что это было?       — Я никогда вслух об этом не скажу…       — Значит, напишешь. Нарисуешь. Как угодно объяснишь.       — Зачем тебе нужно меня унижать? — Я так и не отнял ладонь от лица, но и сквозь темноту видел Антона, вперившего в меня аквамариновые глаза.       — О, так это что-то, связанное с унижением. И вызывающее стыд одним лишь присутствием в виде желания в твоей голове — мне уже нравится эта идея. Ты пообещал…       Да, пообещал… И мог согласиться на инсценировку зеркального первого раза. Но не сделал этого по собственной глупости, и теперь иного выхода у меня нет…

***

      Затянув пояс халата потуже, я зашел в родную спальню, сокрушенно опустился на край постели и промокнул полотенцем чистые волосы. Антон, валявшийся на своей половине кровати все то время, пока я был в душе, подполз ближе ко мне, сотрясая матрас. Мое лицо продолжало пылать от стыда, зато кожей груди я все еще чувствовал струящееся вниз жгучее тепло…       — Хватит улыбаться, — не поворачиваясь к Антону, произнес я, — а то у тебя щеки треснут.       Мои слова вошли в одно ухо Антона — и сразу же через другое вышли. Покачиваясь, как довольный жизнью болванчик, он толкнул меня в плечо, и я опустил полотенце на колени.       — И… как оно? — осведомился он и закусил нижнюю губу.       — В самом прямом смысле — горячо… и слишком интимно…       — Кто бы мог подумать, что у тебя такие демоны внутри.       — Уже их там нет: я утолил свой интерес, этого вполне достаточно. С-спасибо за содействие, — ни к месту, ни ко времени добавил я, и Антон прыснул в кулак.       — Что-то дождливо сегодня… — сказал он, поглядывая в окно на абсолютно ясное небо, и мои челюсти сжались от пробуждающейся злости. — И жарко: принести тебе яблочного сока?       Вот гаденыш!..       — Мне не нравится, что у тебя прорезалось чувство юмора.       — Да ладно тебе, я просто счастлив: теперь никто на тебя не покусится, ведь я тебя пометил!       Так, где мой молоток?!..