Совсем не мечта!

      Незаметно на улицах города все поменялось: тепло и свет уступили место прохладе, слякоти, сырости — все как я люблю! Под извечно хмурым небом догорали деревья; дно луж устилала тяжелая ржавая листва, посему издали затопленный дождевой водой асфальт походил на лаву. Мне, наконец-то, было вновь не жарко в подаренном Лизой пальто, и, ох, как бы подошла к нему какая-нибудь невзрачная трость… Однако я уже согласился и с врачом, и с Антоном, настроился избавляться от приобретенной хромоты, а не подкармливать ее. Так что пешие прогулки стали частью моего ежедневного расписания.       …Разлепив поутру глаза, я повернул голову направо: половина постели Антона была помята, пуста, простыня уже успела остыть. Значит, сегодня — будний день, и если я проснулся спозаранку, смогу еще застать Антона где-нибудь в квартире.       Из-за наполовину задернутой шторы в спальню заглядывал кусочек пасмурного неба — ярко подсвеченная серость. В этой традиционной осенней альтернативе солнечного света я встал с кровати, натянул поверх трусов длинные шорты и вышел из комнаты. Пальцы левой руки погладили шею, словно они помнили об оставленном Антоном засосе, в отличие от туго соображающего меня. Как и надеялся, я нашел сожителя на кухне. Уже одетый в школьную форму, опрятно причесанный, словно каждому непослушному волоску в отдельности запретил перепрыгивать через короткий пробор, Антон приканчивал бутерброд с сыром и зеленью, поглядывая на экран телефона.       — С добрым… — вставил он прежде, чем залить белый хлеб во рту чаем.       — И тебе… тебя…       Спросонья увязая все больше в непонимании, какой же вариант будет грамматически верен, я занял барный стул рядом, но Антон в ту же секунду подскочил с места и обошел стол.       — Сделать тебе яичницу или омлет?       — Да нет, опоздаешь. Я лучше хлопьев поем — подай молоко.       — Ну, как знаешь, — ответил он в раскрытый холодильник. — Времени у меня вагон, если что.       Передо мной очутились пластиковая бутылка молока, глубокая стеклянная миска, столовая ложка и коробка хлопьев. Звонко бросив ложку на дно пустой миски, я взялся за молоко: в вечном сражении «Как правильно готовить хлопья?» я был на стороне скромняг, сперва наливающих молоко и уже потом добавляющих хлопья. Так держать! Пора перестать полагаться на Антона! Ты уже здоров, и заботиться о себе следует вновь самостоятельно. Конечно, хлопья на завтрак — так себе готовка… Глубоко задумавшись, как зачастую бывает, ни о чем, я щедро ливанул молока: бурный белый поток столкнулся с ложкой — и сказочным фонтаном все молоко из миски перелилось на стол!.. Антон смотрел на меня, подняв брови. Подступающий смех в нем боролся со снисхождением и почти одержал победу, пока я безмолвно, стыдливо закручивал крышку бутылки.       — Пожалуй, лучше яичницу… — поморщился я и протянул руку к тряпке, чтобы убрать молочное непотребство с залитой-забрызганной столешницы. — Тем более давненько яиц во рту не держал…       Вполне обыкновенная фраза стала последней каплей для Антона, и он разразился прерывистым смехом, прижавшись лбом к холодильнику.       — Не так уж… и давно!.. — задыхаясь, простонал он, и мне пришлось зажевать губы, чтобы не поддержать его улыбкой. Заметив мой напыщенный отстраненный вид, Антон отсмеялся как можно быстрее, одернул пиджак и достал из холодильника пару яиц. — Тебе два? — спросил он, ехидно показав оба, зажатые в одной руке — левое чуть ниже правого… — Да ладно тебе, улыбнись! Сейчас щеки от натуги треснут.       — Над такими шутками я не смеюсь. — Стоит единожды с ним согласиться — и отзывающиеся во мне стыдом остроты превратятся в норму; вспомнить хотя бы, что я согласился пойти на уступки и сменить роль в постели всего раз, в честь дня рождения Антона, — а теперь сам черт не разберет, кто из нас двоих «ведет»…       Яичница шкворчала. Антон намурлыкивал противоположность какой бы то ни было мелодии себе под нос. Я приводил стол в порядок. Идиллия, не иначе…

***

      Будто пес, опасающийся потеряться, изо дня в день я придерживался одного и того же маршрута, описывающего «восьмерку» вокруг моего дома, — на случай, если усталость или, мало ли, боль в ноге попытаются застать меня врасплох. Глубоко отпечатавшиеся в памяти городские пейзажи не надоедали, наоборот — успокаивали. Ветер приятно холодил шею, колыхал волосы, не попавшие в тесные объятия резинки. В отличие от окружающих, следующих выверенному расписанию, я неспешно перебирал ногами, контролируя всякий шаг и тем самым маскируя хромоту: как только здоровая походка вновь войдет в привычку, я полностью восстановлюсь. Антон сейчас, должно быть, сидит за партой, усердно, с характерной для него самоотдачей грызет гранит науки… И такой малой мысли о нем мне было достаточно, чтобы заулыбаться. Расслабить губы не удавалось; идущие навстречу прохожие глядели на меня как на сумасшедшего, отчего я стыдливо прятал подбородок в пальто, но менее счастливым выглядеть не перестал: перед глазами по-прежнему был Антон в школьной форме, заправляющий прядь за ухо, как в первый раз, когда я увидел его…       …Есть нечто неправильное в том, что проявление радости в одиночестве на улице воспринимается толпой неуместным, нездоровым, подозрительным, но никак не угрюмость или печаль…       Я остановился и повернулся всем телом к зеркальной витрине обувного магазинчика. В отражении я видел всецело удовлетворенного молодого мужчину, каким стать и не рассчитывал — с моим-то мрачным прошлым, нападающим снова и снова через сны на беззащитную, давным-давно сдавшуюся психику запуганного ребенка. И посмотрите на меня теперь! Подбородок был по-волевому поднят, плечи — широки и расслаблены, руки грелись в карманах пальто. Чуть нахмурившись — присмотревшись, я заметил в глазах блеск, явно позаимствованный у Антона, разделенный с ним. Быть собой, невзирая на табу в обществе и взращенные семьей комплексы, неописуемо приятно…       — Какая встреча! — грянул харизмой призрак прошлого, и я побледнел, разом растеряв весь лоск…       Не оборачиваясь, изучая реальность вокруг меня лишь на поверхности стекла, я различил за левым плечом неподвижную фигуру. Взгляд лучистых серо-зеленых глаз прожигал насквозь, раскапывал ту версию меня, кою я собственноручно похоронил и уже давно, как и принадлежавшие тому брошенному ребенку чувства.       — Отлично выглядишь, — как бы невзначай добавил Лекс, и я, развернувшись, шарахнулся спиной к витрине. Он попытался придержать меня за плечи, но я умудрился кое-как оттолкнуть его ладони, и бывший лучший друг моего брата снисходительно опустил руки, склонил голову набок. — Удивительно: это приветствие еще менее дружелюбное, чем предыдущее.       — Я и в тот раз пытался дать тебе понять, что не люблю, когда меня трогают.       Я силился говорить спокойно, сохранять видимость холодности, однако раздражение пропитало голос насквозь. Я чувствовал угрозу не столько для себя, сколько для Антона, словно он мог нас увидеть или услышать сейчас. В голове звенел его искренний восклик: «Я не злюсь, Марк! Мне больно!..» Не хочу, чтобы он снова переживал это; не хочу, чтобы ревновал! Ревность — отвратное чувство, безнадежная неуверенность в собственных силах на что-то повлиять — удержать того, кого любишь…       — Все еще с тем невоспитанным ребенком?.. — припомнил Лекс, скользнув взором по моей шее, и от его тона на душе стало темно, неприятно, слякотно.       — Не думаю, что тебя, постороннего человека, это хоть как-то касается. Рад, что встретились! Прощай! — Я повернулся на каблуках, готовясь уйти — как угодно, только быстро, и плевать на хромоту; но чужая рука все-таки уцепилась за рукав пальто. — Я же сказал: не надо трогать…       — Не знай я тебя, подумал бы, что ты меня боишься.       — А ты и не знаешь меня, — возразил я. Хватая за одежду, Лекс подступил слишком близко, и теперь смотреть ему в глаза было физически больно. Однако отвести взгляд я не мог: казалось, поступи я так — и во всеуслышание признаю наличие невесть каких симпатий. — Что бы ни происходило в прошлом, мы друг другу абсолютно чужие люди, потому что ни о нынешних жизнях, ни о характерах ничегошеньки не знаем. И так пусть все и остается…       — К слову о прошлом: как «Мальчиш-Кибальчиш» отреагировал на историю о нашем общении семь лет назад?       Тут уж мои руки отплатили Лексу той же монетой: вцепившись в его тонкий черный пуховик, я притянул его, сбитого с толку, к себе и предельно четко прорычал:       — Он не знает — и не узнает…       — Считаешь, я ему скажу?       — От тебя чего угодно можно ожидать: соврал тогда про голосовое сообщение и временное жилье, начал руки распускать. Эта встреча неслучайна?       — Типа я тебя выслеживал?       — А что, не мог? Ко мне тут одна ненормальная уже ворвалась; вполне верю в повторение случая.       В моей мертвой хватке Лекс закатил глаза и покачал головой, стряхивая тем самым пыль с заброшенной правды:       — Хорошо, сейчас — не на все сто процентов совпадение: ты ежедневно ходишь одной и той же дорогой, грех было не воспользоваться, раз уж увидел тебя случайно однажды. Но в остальном ты не прав…       — Уже все равно. — Я отпустил его куртку, направился в сторону, противоположную дому, поддавшись животному импульсу увести хищника как можно дальше от норы, — вот только Лекс ведь знает, где я живу!.. Он не отставал, бойко шагал по левую руку. От нас двоих, сердито топочущих по лужам, отскакивали пешеходы. — Зачем ты идешь за мной?!       — Нельзя же просто вбросить такое и уйти! Я хочу объясниться…       — Мне этого не нужно! Что было семь лет назад, пусть там и остается: забыли, проехали!..       — Нет, не проехали! — Он дернул меня за локоть, и мне пришлось замереть, повернувшись к Лексу лицом, иначе б я упал на гнилую, растоптанную тысячей подошв листву. — Я только-только смог доказать своему отцу, что способен жизнь строить не на основе его планов. Мой побег из страны в то время не пошел на пользу образу самостоятельного сына…       — Бедненький, бросил все и уехал вместо того, чтобы сделать хоть что-то, бороться за то, что было — как тебе казалось — дорого…       — Сам-то ты рассказал семье про мальчика-зайчика, чтоб меня судить?!       — Да! — столь же громко выкрикнул я, и прохожие осуждающе обернулись.       — Своей семье?!       — Его!       — О, да они, поди, ангелы — по сравнению с твоими-то родственничками! — осадил меня здравым замечанием Лекс. — Прежде чем в мои поступки вгрызаться, пошел бы да отцу своему рассказал, кого выбрал!..       — Мой отец умер!       — Только не в тебе! — прошипел Лекс, опаляя меня взглядом. — В каждом осуждении проглядывается монстр!..       Впервые уроки Антона по самозащите мне пригодились — вот только самозащиты здесь никакой не было: оттолкнув, за сказанное я наградил Лекса джебом в левую скулу — слабый получился удар без шага вперед, но вкладывать в него всю силу я и не хотел. Лекс со стоном прижал ладонь к щеке, второй уперся в колено. Меня колотило — все тело дрожало, словно по воде беспрестанно расходились круги от торопящегося сердца.       — Что и требовалось доказать! — воскликнул Лекс, не подымая головы. — …Я хочу вернуть все, что потерял тогда… А ты чего хочешь? Извинений?       — Чтобы ты не приближался никогда ни ко мне, ни к Антону, — пропыхтел я. Ноги были слабы, как если бы я знал о приближении отца и не имел возможности укрыться… Собравшись с силами, я все-таки смог удалиться и от пульсирующего в воздухе укора, и от человека, задевшего меня за живое.       Чем ближе к дому я подходил, тем светлее становилось небо внутри моей тяжелой головы: Лекс опасен — Антон не должен ни в коем случае узнать о том, что происходило некоторыми ночами семь лет назад; я сам об этом знать, черт побери, не должен был и ужасно жалею, что вообще вспомнил… Я поступил правильно. Я постоял за себя и за спокойствие Антона. За нашу мирную совместную жизнь.       Я влетел в квартиру с полной уверенностью в своей правоте, чуть не отдавил ботинком лапу Везунчику, печально глядящему из прихожей на распахнутую дверь ванной комнаты. Странно… Уходя, мы не закрываем только одну дверь: в «рабочий кабинет», чтобы Везунчик мог валяться на диване. От вспышки страха сердце прострелила боль, задевшая плечо и легкое, — вспомнилась мать Антона… Ее же не отпустили бы так быстро?.. Влад, вероятно, предупредил бы меня…       — Есть кто дома?.. — неуверенно выкрикнул я. Сперва я хотел позвать Антона, но если ко мне без предупреждения нагрянула мать (впервые за действительно долгое время), орать мужские имена — плохая идея.       — Это я, — донесся сквозь шум воды голос Антона, — все хорошо…       Ну слава Богу… Обронив бестолковую ухмылку, я повесил пальто на вешалку, скинул мокрую обувь. У меня не было желания перекрикивать работающий кран, да и гораздо приятнее лицом к лицу поприветствовать Антона и осведомиться, почему сегодня он раньше обычного пришел домой: мне перепадет трепетный поцелуй, благодаря которому все темные воды на душе успокоятся, восстановят сонную гладь…       Я перешагнул через порог ванной — и мечтательная улыбка испарилась с моего посмурневшего лица. Перед зеркалом Антон, откровенно недовольный тем, что я увидел его, прикладывал к разбитой губе смоченный ледяной водой платок.       — Господи… — обезоруженно выдохнул я. — И это — «все хорошо»?.. Что произошло?       — Зазевался… — буркнул он.       — Зазевался?! И что это должно значить вообще?!       — Ничего. Не суй нос не в свой вопрос.       Гневным ударом Антон выключил воду, швырнул платок в раковину и покинул ванную, так и не взглянув на меня. Через несколько секунд хлопнула дверь моего кабинета, и один этот звук, похожий на выстрел, стал эквивалентом таблички «Не беспокоить».       Угнетенный, подавленный, я подобрал пропитанный водой платок, расправил его и провел подушечкой большого пальца по кровавым следам… Подчинившись губительным эмоциям, я совершенно забыл об обратной стороне медали: мне до одури больно от того, что какой-то малолетний негодяй посмел навредить Антону, — как было бы больно близкому человеку Лекса, если б тот у него имелся. Обратной стороной любой драки являются боль, жалость и сожаления… Если Высшие Силы существуют, Антон пострадал в назидание мне. А если нет — мне все равно должно хватить ума сделать ровно те же разумные выводы. Всегда я должен ставить себя на место другого человека — и никогда не уподобляться своему отцу…