Всё, что я помню

"Что за фантасмагория наша душа, какая свалка противоречий!"

Вирджиния Вулф, "Орландо"

1928 г. Балкон промерз, и было холодно стоять без тапочек. Она достала из кармана пачку сигарет и по привычке сначала потрясла её. Знакомый шорох её успокоил. Спичка ударилась о коробок. Зажегся кончик сигареты. И тогда она зареклась то ли вслух, то ли про себя: «Больше я никогда, никогда не влюблюсь». Это было, кажется, самое искреннее, что когда-либо она самой себе говорила. Чем ярче, чем живее всё движется вокруг, чем больше слез, чем больше смеха, чем больше жизни, тем тяжелее идти в ногу со временем. Вот оборачиваешься, казалось бы, во вчера, вспоминаешь какую-нибудь теплую мелочь, и вдруг понимаешь, что уже сто лет утекло безвозвратно. А сколько всего успело случиться! И забыться — увы, — многое. Плакать? Смеяться? Если бы только кто-то знал, как правильно! Тогда, давно-давно, в горящем сентябре, который всех ослеплял, она была — впрочем, уже как будто и не она вовсе, — несомненно, счастлива. По крайней мере, это то, как она помнит. На самом же деле, ничего она не помнит. Кроме, разве что, того солнца и жары, которая заставляла её снимать пальто и нести его в руках, отчего пояс иногда волочился по пыльной дороге, мялся рукав рубашки. Глупости. Эти мелочи не омрачали светлых осенних дней её новой жизни. Как в безумном калейдоскопе, всё вокруг блестело и менялось с невероятной скоростью, с которой может бежать одно лишь время. Новый город, новый дом, новые лица — нет, всё это, пожалуй, похоже больше на пустые слова. Ничто, наверное, не сравнилось бы с тем ощущением, которое возникало у неё, когда она ступала по набережной с какой-то особой легкостью — виной тому пальто, конечно, — и ветер казался свежее, и солнце светило иначе, и вода серебрилась ярче, и туфли по-новому блестели, и всё было — абсолютно точно! — не так, как обычно. И она была одна в целом городе, который, несомненно, теперь ей принадлежал. Она тогда, конечно, не думала об этом. Она вдыхала осеннюю свежесть и думала что-то вроде: «Нет всё-таки лучшей одежды, чем пальто!». Говорят, студенчество — самая счастливая пора. Знаете, с этим я не могу не согласиться. Тогда, давно-давно, в горящем сентябре, в самый блистательный день — так сама она считала, — случилось нечто ужасно предсказуемое для нас и, по правде сказать, довольно предсказуемое для неё самой. И всё же неожиданное, как ступенька в магазине, которую не замечаешь. Если, конечно, я имею право сравнивать влюбленность со ступенькой. А это ведь была влюбленность? Говорить прямо я не решусь, ведь каждый из нас слышит то, что позволяет ему собственный опыт, характер и возраст. Однако молчать об этом — преступление против правды. Что-то произошло, бесповоротно и однозначно, и это что-то — Елена Владимировна. Да, вот так прямо с самого порога я оглушаю вас именем. Елена Владимировна. Имя обыкновенное, казалось бы; и вроде это с ней не в первый раз, и вроде она уже не школьница, и вроде она уже всё понимает, и вроде она уже повзрослела, и вроде она уже живет одна в чужом городе, и вроде она стала смелее, умнее, лучше, но вот — Елена Владимировна — и одно только имя заставляет всё внутри сжаться. Заставляет по-детски глупо улыбаться. И никуда не денешься. Это имя, — казалось бы, обыкновенное, — стало вдруг и песней, и стихотворением, и радостной новостью, и этой набережной, и этой серебристой водной гладью, и этим ветерком, и этими самыми удобными туфлями, и даже этим пальто, которое так чудесно сидело. И этой бесподобной, свежей, свободной новой жизнью. Я бы сказала, что Елена Владимировна стала вдруг всем, но это не так. Всем она никогда не была — исключительно самым хорошим. «Как же?» — Возможно, спросите вы. Те, кто был хоть раз влюблен или думает, что был, знает: ощущать это на себе значит не только радоваться, но и с особо частой периодичностью грустить и даже плакать. Но была ли она влюблена? Увы, она и сама не знает. Сердце её колотилось иногда так, что, казалось, ещё чуть-чуть — и оно навсегда остановится. Однако никогда ей не приходилось плакать, никогда не смотрела она грустно в окно без причины, и грустные песни никогда не попадали в точку. Этта Джеймс пела не о ней — моя героиня была абсолютно счастлива. По крайней мере, это то, как она помнит. Иногда — если не всегда — то, что ты помнишь, оказывается куда более важным, чем-то, что было на самом деле. А иногда — если не всегда — память подводит нас. Она взглянула на небо через оконную решетку и стряхнула пепел с сигареты. Легкая улыбка скользнула на губах. Одинокая слеза скатилась по щеке. Она помнила, кажется, всё. Но ничего не помнила. Что ж, это была осень. Это был сентябрь. Он был теплым, он был солнечным, он был таким насыщенным, таким живым, что его можно было бы разливать в банки с энергетиками. Разве не чудесное время для чего-то нового?