Supercut Of Us

Я стою у искусно отделанной цементной арки. У входа тянется низкий парапет из камня того же цвета, а его поверхность уставлена цветочными горшками. Цветы, в основном, белые, и, несмотря на место их обитания, пышут здоровьем. Наверняка они регулярно поливаются местным смотрителем. Я топчусь у арки и мну подол толстовки, крепче стискивая плеер и снова впиваясь ногтями в кожу ладоней. Это оказалось сложнее, чем я представлял. Я делаю неуверенный шаг. Один, второй, и вот — я уже на территории. Место пустынное, тихое и спокойное. Умиротворение поселяется в моей душе впервые за долгое время, а метка тихо дремлет на груди. Здесь уютно. Я тут же смеюсь своим нелепым мыслям. Уютное кладбище. Да, действительно, каким ему ещё быть.

Дальне-восточное

Мне нравится это место. Никого нет. К тому же, кладбище спрятано в тени деревьев. От этого, конечно, немного сыро, но как по мне — это намного лучше, чем если бы тут нещадно палило солнце. Да и моей фиалке это на пользу, особенно если проводить здесь по несколько часов. Я иду по выложенной серым камнем тропинке мимо аккуратных надгробий. В последнее время так много людей стало умирать. Многие бы сказали, что здесь жутко. Я не понимаю, почему люди боятся кладбищ. Нечего бояться мёртвых, нужно бояться живых — они куда опаснее. В моих руках ни цветов, ни венка, ни даже бутылки соджу, чтобы почтить память усопших. У меня с собой лишь плеер, давящая тяжким грузом вина и воспоминания. Наборчик на любителя. Сквозь листву деревьев я замечаю как постепенно светлеет небо — тучи расходятся и мало помалу виднеется прохладное солнце. Лето совсем не радует теплом. Я снова устремляю взгляд под ноги и маленькими шажками, совсем не спеша, иду к печально знакомому месту, по пути вспоминая причину, по которой вынужден прийти сюда. Твои слова тогда в торговом центре, неуверенно вскинутая ладонь и тихое: «Прощай». Я отчётливо понимал причину, по которой ты это делаешь, делал. Тебе было легче оставить меня сломленным, нежели с пустотой внутри. Также, было легче жить во всепоглощающей тишине, чем слышать боли вой в тысячах километров друг от друга. Так было проще. Но так было и сложнее. Природа вещь упрямая, гордая, сама себе на уме. Если уж сделает что-то, сотворит — так тому и быть, и никому не под силу изменить её решение. Законы мира, в котором мы живём, не исключение. Каждый человек рождается с меткой на груди в виде цветка. Цветок этот растёт, распускается, благоухает, но как только наступает совершеннолетие — метка превращается в бомбу с замедленным действием. Таймер тикает, отсчитывает время до встречи с истинным, даже форы, сволочь, не даёт. Постепенно, если человек так и не встречает своего предназначенного — лепестки начинают опадать, а цветок и того увядает. На словах красиво — на деле нестерпимо больно. По задумке, как говорят врачи, это происходит с целью приблизить момент встречи истинных, ведь после каждого потерянного лепестка эмоции, чувства усиливаются, ощущаются в троекратном коэффициенте. Люди, пользуясь этими обострёнными чувствами, должны находить своих соулмейтов.

Задумка хорошая, исполнение — дерьмо.

Единственный, крохотный такой недостаток — от обострённых чувств случается разрыв сердца. То есть, чем меньше у тебя лепестков — тем быстрее наступит твоя смерть. Ты, видимо, когда сказал тогда: «Прощай», наплевал на этот маленький пункт. Ты говорил, что если истинные находятся рядом — количество времени отведённого на жизнь увеличиваются. Но что, если истинные не рядом? Что, если оба хотят быть вместе, но при этом отталкивают друг друга? Я приближаюсь. Ничем не примечательное надгробие, такое же как и все остальные — светлый камень, фотография, имя, дата рождения и дата смерти. Оно, это надгробие, не отличается от остальных, но для меня — особенное. Я сажусь на каменную лавку того же цвета, что и сама памятная плита. Все пассажиры на местах — автобус может ехать. Мои руки сложены на коленях, а взгляд придирчиво изучает изувеченную мной же ладонь. Это меньшее, чего я заслуживаю. Напряжение плотными нитками рассекает воздух. Он приятный, прохладный после дождя, но дышать становится тяжелее. Я отчётливо слышу биение сердца. Оно, как и метка на груди, кромсает само себя, истязает, занимается самобичеванием. Я комкаю ткань толстовки в кулак прямо у сердца, у метки — хочется вырвать с корнем обоих. Почему так больно? Почему так отчаянно ноет где-то там в груди? Почему, если тебя нет? Я сглатываю образовавшийся в глотке комок и выдыхаю, выравниваю дыхание. В этот раз не работает. Это особенный раз. Так просто тут не отделаешься. Тут уж увольте пострадать, раз уж виновны. А виновен. Ещё как. Никто кроме меня. Обрывки тех дней после твоего ухода мелькают перед глазами, и я не знаю за какой ухватиться: за тот, где я, пристыжено склонив голову, стою перед родителями, или за тот, где они лишь окидывают меня презрительными взглядами, будто говоря: «Так тебе и нужно». Или быть может вон за тот, где я, свернувшись в клубочек до размеров пылинки, бездумно пялюсь в стену своей комнаты, не ощущая ничего, кроме пустоты потери. И дело не только в очередном из лепестков. Все те дни мне безумно тошно. Я не пью, не ем, не сплю, не разговариваю — лишь сверлю взглядом одну единственную точку и прокручиваю в голове тот день из торгового центра. В какой момент всё пошло не так? Всё никогда и не было так, мы лишь притворялись, что всё в порядке, всё хорошо, когда на самом деле всё было хуже, чем просто плохо. Всё было ужасно. Но только не тогда, когда мы были вместе. С тобой. Ты окрашивал мой мир яркими красками, зажигал во мне новые мириады звёзд, вдыхал в меня жизнь. Я отвечал тебе тем же и были мы счастливы. Были. К сожалению, это ключевое слово. Те дни были для меня такие же серые, как и те, что плывут сейчас мимо меня: пустые, нескончаемые, однообразные. Часы летели как секунды, а секунды тянулись как часы. Всё мне было чуждо, ни к чему не было интереса. В моей голове крутились назойливые вопросы, разрывая ту на куски: «Почему? Зачем? За что? Будет ли вновь так, как было? вернёшься ли ты? Что мне делать? Как дальше жить?» Все вопросы оставались без ответов. Кроме одного. Ответ сиял в моём мозгу красными буквами, отпечатывался на веках, и всё, что я видел, был лишь он. Я, как мантру, повторял его про себя, проводил с ним дни и ночи. Он стал моим лучшим другом и искуснейшим врагом, долгожданным спасением и бессердечным убийцей, кратковременным сном и бесконечным кошмаром. Он стал моим всем.

Никак.

Я жил этим сложным и лёгким словом, оно всегда было на моих устах, ежесекундно и ежеминутно, даже, когда часы пролетали как секунды, а секунды тянулись как часы. Оно, это слово, был единственным, кто был рядом. И я хватался за него как за спасительную нить, обхватывал ладонями и не отпускал. Но в какой из этих многочисленных дней нить превратилась в пропитанный ядом кинжал — я не знаю. Аккуратные, тонкие, ярко-красные порезы на моих запястьях стали моей отрадой, моим смыслом жизни. Каждый раз, проводя лезвием по бледным исхудавшим рукам, с проступающими ярко синими венами, я ощущал себя живым. Меня снова посещали чувства, эмоции, мысли. Я жил от пореза до пореза, упивался ими, питался ими, дышал тоже ими. Отдушина была найдена именно в них — в кровавых полосках, пересекающих кисти ровно поперёк, будто украшая браслетами лучших ювелиров мира. Я был поглощен ими. В этой агонии я совсем забыл, что ты чувствуешь всё. Пустота души медленно начала заполняться вновь приобретёнными эмоциями и ощущениями. Я купался в них, наслаждался, выпивал до дна. Я был слишком жадным, чтоб растягивать удовольствие, поэтому перерывы становились всё короче, порезы всё глубже и длиннее, а я — всё счастливее. Я надеялся, что это вернёт мне самого себя, чтобы я потом мог вернуть тебя. Вот только надежда — не что иное как виртуозный самообман, а кажущееся тогда моим спасением — твоё убийство. Я убивал тебя своими собственными руками, закапывал в холодную землю и для верности утрамбовывал сверху лопатой.

Но однажды ты не выбрался.

В тот день я твёрдо решил закончить со всем — вернуть всё на круги своя, восстановить правильный порядок вещей. Сделать это возможным можно было лишь двумя одинаковыми, особенно глубокими, вертикальными порезами. Так было наверняка. И я это делал: заносил руку с твёрдо стиснутым, режущим кожу ладоней, лезвием, подносил к тонкому бледному предплечью, вонзался внутрь. Эмоции пришли тут же, даже подозрительно быстро. Они заполонили моё нутро, взяли под контроль моё сознание и были слишком сильными, слишком соблазнительными, чтобы противостоять. А я был для этого слишком слаб. Впрочем как и всегда. Когда уже до последнего и решительного оставалось всего ничего — душу мою, точнее то, что от неё осталось, вывернуло наизнанку. Я закричал так, как не кричал ещё никогда. Я перестал слышать сам себя, в голове лишь крик. Как оказалось позже — мой собственный. Мою метку впервые за этот промежуток времени тянуло, будто на дно, и тут же вырывало с корнем. Потери лепестков и близко не сравнятся с этой болью. Она заливалась в глотку расплавленным железом, перемалывала мои кости в порошок, выкручивала как тело, так и сознание. Я и был болью. Видимо, родители всё же обратили внимание на крики, иначе как объяснить своё нахождение на следующий день в больничной палате, с перемотанными на запястьях руками, в практически бессознательном состоянии, находясь под действием сильнейших успокоительных и снотворных — я не знаю. Всё, что я знал: меня спасли, боль ушла, а на смену ей пришла огромная, зияющая в самом центре груди, дыра. Уже позже, когда мне было разрешено вставать, в отражении зеркала я увидел всего два лепестка, хотя в последний раз их было восемь. Шесть штук за один раз? Жёстко. Дни снова слились в один большой и нескончаемый поток монотонности и пустоты. Шли часы, дни, недели — я всё также оставался в больнице. Причину моему такому состоянию врачи отказывались говорить. Психотерапевт, приставленный ко мне, как и ко всем, кто пережил неудачную попытку суицида, тоже. Они не понимали, что в этом было моё спасение, мой шанс на нормальную жизнь. Спустя месяц, на очередном сеансе у психотерапевта, я узнал причину. Меня подкосило сразу же после первого его вопроса: «Чимин, что ты знаешь про истинность?» От врача пахло лилиями. Крепкий плотный запах пробирался в мои лёгкие и сдавливал те, не давая дышать. Я знал слишком много, чтобы вот так сразу рассказывать это незнакомому человеку, пусть и в белом халате. Я не отвечал, а мужчина упорно выпытывал. Он не добился ровным счётом ничего, поэтому говорил в основном один: — Чимин, я уверен тебе бы очень хотелось знать, что тогда случилось, что ты оказался здесь, с такими потерями, — я слушал его в пол уха, меня намного больше интересовал вид из окна: судя по всему, прошел дождь, а теперь снова светило солнце. Должна появиться радуга. — Дело в том, что такие потери сопровождаются чем-то очень серьёзным, намного более серьёзным, чем эмоциональный всплеск или повышенная чувствительность, — я слегка повернул голову в сторону мужчины в белом, слегка сузив глаза. Намного более? Вы сами то хоть раз теряли лепестки? Хотя бы один? — Причины могут быть совсем разными: потеря близких, друзей, родителей, — мужчина упорно продолжал, — но такие потери могут свидетельствовать только об одном, — я впился ногтями в мягкую кожу подлокотников и почувствовал как трепещут два оставшихся лепестка на груди. — Потеря истинного. — Дыру, где-то там, где была душа, прорвало с новой силой, будто с только зажившей раны сдирали корочку — медленно, тягуче, миллиметр за миллиметром. — У тебя был истинный, Чимин? Я не мог произнести ни слова. Во рту стало нестерпимо сухо, запах лилий, казалось, вытеснил весь воздух из комнаты. Я прижал ладони к горлу, ослабляя воротник больничной рубашки, чтобы хоть как-то облегчить свои муки. Фиалка трепетала. — Да, — ломким шёпотом произнёс я. Даже говорить было трудно. — Да, был. Врач закивал головой, будто подтверждая свои догадки. — Дело в том, Чимин, что твой истинный, — врач сделал паузу, — погиб в автокатастрофе. — Я свёл брови на переносице. Какая автокатастрофа? О чём вы? — Ты не знаешь, куда или быть может, к кому, твой истинный мог ехать посреди ночи? — Мой взгляд говорил сам за себя. — Верно. Только к тебе. — Очередная пауза. — А знаешь ли ты причину, по которой он мчался со скоростью в 260 км/час, в итоге, не справившись с управлением, и вылетел на встречную полосу? — Это точно психиатр, а не моя совесть из плоти и крови? — Ответ тот же. Из-за тебя. — Непонимание на моём лице смешивалось с болью. Ты покинул меня. Зачем ты снова ехал ко мне? — Пока ты медленно убивал себя, Чимин, твой истинный страдал так же, как и ты. На его запястьях были обнаружены бледные полосы, будто шрамы. И с каждым днём их становилось всё больше. Я уверен, твой истинный испытывал безумную боль. Но когда ты решил покончить с собой окончательно — боль его стала такой сильной, что он тут же сорвался к тебе, и мчал так быстро, как только мог. В это же время он потерял несколько лепестков сразу, что и вызвало жуткую боль и помутнение сознания. Это и стало причиной дизориентации, из-за которой он и погиб. Осознание медленно пробиралось в мою черепную коробку, хваталось своими щупальцами за мой больной мозг и сдавливало его что есть силы. Фиалка горела как в огне, кожа под ней и вокруг неё пылала, я чувствовал капли крови, пропитывающие мою больничную рубашку. Я… убил тебя?

Да.

Вина за содеянное обрушилась слово лавина, топя в себе всё живое, если то, что от меня осталось, можно было назвать живым. Осознание постепенно проникало в мозг, который твердил всего одну фразу: «Что же ты наделал…» Я ухватился руками за голову, с целью заглушить противный голосок, но это не помогало. И не потому что надо было стиснуть посильнее, нет. Оно бы и не помогло. Я виновен. И это факт. Упёршись локтями в колени, всё ещё обхватывая голову руками, я смотрел ровным счётом в никуда. Я чувствовал себя столь омерзительным самому себе, столь отвратительным, столь бесчеловечным. Я монстр. Те чувства, те эмоции, которыми я упивался — это были твои ощущения; это была твоя боль. Я уставился в одну точку, не видя ничего вокруг. Психиатр что-то продолжал говорить мне о том, как пережить это, как с этим справиться, но я не слышал. Я не хотел слышать. Взгляд сфокусировался на деревьях за окном. Я смотрел на листву, с которой играл ветер: как та трепыхалась, рвалась, колыхалась в разные стороны, но ничего не могла сделать, потому что это не она причина своих бед. Это неугомонный ветер её донимал. Ты был листвой. Я внимательно смотрел на небо, которое всё ещё было сероватым, после дождя. Солнце пробивалось сквозь облака и медленно начала появляться радуга. Я смотрел на неё и надеялся, что ты тоже наблюдаешь за ней сверху. Но надежда — ни что иное как виртуозный самообман. Запах мокрого асфальта дурманит. Я вдыхаю аромат поглубже, расправляя плечи и прикрывая в удовольствии глаза. Ехать осталось всего ничего, и, по факту, это должно было бы меня удручить, навеять уныние, погрузить в бескрайнюю грусть, ведь я более чем ясно осознаю, что эта остановка последняя. Совсем. Но печали ни на грамм, а губы трогает лёгкая улыбка. Скоро всё закончится. Лепесток на груди тоже это чувствует, потому что успокаивается, даёт себе отдых перед последним рывком. Я подымаю взор вверх и смотрю как лучи солнца, пробивающиеся сквозь плотную листву деревьев, рассеиваются. Там, где верхушки деревьев скрываются, я вижу лоскуток голубого неба: дождевые тучи окончательно уплыли, уступив место белым пушистым облачкам. Я смотрю на него и вижу яркую цветную полоску, так внезапно появившуюся в поле моего зрения. Радуга. Я даю себе возможность приулыбнуться и прикрыть глаза. Ты тоже видишь эту радугу. Ты обязан. Я встаю со скамьи и подхожу к надгробию. Кладу ладонь сверху и, сдерживая слёзы, опускаюсь на колени, упираюсь лбом в холодный бесчувственный камень и шепчу: — Прости меня. Выходит надрывно. Слезинки катятся по щекам и капают на землю. Я отстраняюсь и в последний раз смотрю на каменную плиту. Ты такой красивый. Я лишь смиренно стою на коленях, сложив руки у груди и опустив голову. Вот он, мой конец, моя последняя остановка. Фиалка молчит и даёт мне ещё минуту. Потом лёгкий укол в области груди, отчаянный вздох и тишина. Никого нет. Лишь умиротворение, спокойствие, аккуратные надгробия и я, стоящий на коленях и молящий о прощении. Всё, что видел перед тем, как сошёл с автобуса — надпись на могильном камне. Два слова, которые перевернули наши с тобой жизни с ног на голову. Веки тяжелеют, я не в силах больше стоять. Я заваливаюсь на бок рядом с тобой, а перед моими глазами надпись, выведенная на сером бесчувственном надгробии, украшенная завитками:

Мин Юнги