Апельсиновый всплеск

Кагеяма медленно выдыхает и расслабленно проводит карандашом по холсту. Острый грифель легко скользит из стороны в сторону, вычерчивая линии одну за одной. И каждый штрих, каждая черточка совсем скоро срастутся в одну картину, это лишь вопрос времени. С холста на художника смотрят глаза, пока еще бесцветные и безжизненные, но позже Тобио непременно наполнит их мягким теплом, таким же, как и у их обладателя. Легкая улыбка трогает губы Кагеямы, когда он думает о том, как этот портрет увидит тот, ради кого он эту картину, собственно, и пишет. *** Каждый раз, на каждой своей выставке Кагеяма видел одного и того же парня. Художник не знал его имени, а подойти и заговорить он все не мог решиться. Обещал себе, что сделает это на следующей выставке, но и тогда все так же тихо стоял у стены, любуясь юношей издалека. Теплые карамельные глаза с живым интересом изучали одну картину за другой, и парень подолгу стоял у каждой. Задумчиво запускал пальцы в свои вьющиеся короткие рыжие волосы, иногда едва заметно, но весьма забавно для Кагеямы тот покачивался туда-сюда, явно размышляя о чем-то своем. Брюнету нравилось в этом загадочном для него парне все: его вечно витающий в облаках вид, живой мечтательный взгляд, веснушчатый аккуратный носик, разноцветные фенечки на руках, а какие у него были пальцы… Работать с такой моделью было бы одним удовольствием. Кагеяма, наконец, обрел свою настоящую музу. А как еще объяснить то, что после каждой своей выставки художник мчался домой и рисовал, рисовал, рисовал, до тех пор, пока ослабевшие и дрожащие от усталости пальцы не роняли кисть на пол. А затем падал и сам на кровать и счастливо улыбался, рассматривая перепачканные в краске руки. И все вдохновение уходило к утру, вместе с неуловимым образом рыжеволосого юноши, оставляя Кагеяму наедине со своим одиночеством. И тот все равно упрямо брался за кисть, но сдавался уже через час работы. Задумчиво оглядывал свою мастерскую и покусывал губы. Ничего не выйдет. Без его милой музы…все напрасно. *** Тобио зачерпнул кистью немного оранжевой краски. В этой работе именно этот цвет будет преобладающим. Холст покрывался короткими мазками, и теперь каждая ранее начерченная линия постепенно оживала. Казалось, еще немного, и легкий ветерок из приоткрытого окна сейчас растреплет эти и без того непослушные волосы, что вызовет у их обладателя на лице немного растерянную и смущенную улыбку. И художник с таким удовольствием улыбнулся бы ему в ответ. *** Кагеяма никогда не слышал его голоса. Парень всегда осматривал картины молча, никак не комментируя. И уж тем более, брюнет не слышал, как он смеется. И как-то под влиянием настроения Кагеяма нарисовал несколько маленьких, но очень забавных картин. И когда юноша увидел их на очередной выставке, он сначала улыбнулся, а затем принялся тихо хихикать, не замечая стоящего позади художника. А у Кагеямы в тот момент сердце на миг словно остановилось. И этот смех какое-то время перезвоном отдавался у него ушах. А затем Тобио, наконец, понял, что ему следует сделать и как безмолвно обратить на себя и свои чувства внимание рыжеволосого. *** Кагеяма осторожно очерчивает слегка пухловатые губы, что складываются в легкую ненавязчивую улыбку, а затем смотрит прямо в переливающийся янтарь чужих глаз. Картина почти завершена. Совсем скоро она оживет, и озарит своим солнечным светом его маленькую, но такую уютную мастерскую. Кагеяма едва может сдержать дрожь в руках, не хватало еще одним неловким движением все испортить. И вот он, решающий момент. Последний мазок. Тобио облегчённо выдыхает и бережно кладет кисть на небольшую подставку. А затем рассматривает свои перепачканные в оранжевой краске руки. Тихо смеется и обхватывает ими свои щеки. Как будто это тот парень касается его. И все не может оторвать взгляда от картины, что навеки вечные останется жемчужинкой в его коллекции. Кагеяма не знает имени этого юноши, и несколько мгновений колеблется с названием портрета. А затем ему на ум приходит нужное, и самое верное, самое единственное название для этой картины. *** Хината неторопливо бродит по галерее, подходит к каждой работе и внимательно все рассматривает. Парню нравится обдумывать каждую деталь, как картина была создана, какой смысл несет в себе, и многое, многое другое. Шоё перекатывает языком во рту небольшой леденец, и все думает, думает, думает. А затем переходит к следующей картине. И медовые глаза удивленно расширяются, ведь с портрета на него смотрит он сам. Там Хината сидит на фоне заката, задумчиво им любуясь, а на коленках у него покоится корзина с апельсинами. Краски словно переплетаются между собой, и Шоё чувствует какой-то жар с картины. А может, это у него так просто горят щеки неизвестно от чего? — Тебе нравится? — Хината испуганно дергается и резко оборачивается. Позади стоит Кагеяма и спокойно смотрит на него. Вот только в душе у художника целый ураган. Руки от волнения потеют, и брюнет предусмотрительно убирает их за спину. А сам с трепетом в груди ждет, кажется, самого важного в его жизни ответа. — Это…у меня слов нет, — Шоё и правда без понятия, что ему сказать. Он поворачивается и снова оглядывает свой портрет. Все идеально, каждая черта, каждая пропорция. Трудно в это поверить, ведь Кагеяма рисовал, даже не глядя на него. — Почему?.. — Когда оно говорит мне «твори», — художник прикладывает ладонь к сердцу и улыбается: — Я предпочитаю его слушаться. Сердце велело творить и само подобрало мне мою музу. Я надеюсь, я не обидел этим тебя? — Нет…совсем нет, — Шоё усмехается, а затем обращает внимание на название портрета: — «Апельсиновый всплеск»? — Я не знал твоего имени, и… — Кагеяма замялся. — Хината Шоё, — охотно представляется рыжеволосый. — Я мог бы изменить название, если захочешь, — предлагает брюнет. — Не стоит…так даже лучше, — крутит головой Хината и улыбается. Он спрашивает у художника разрешение коснуться картины, и, получив его, осторожно дотрагивается. И Шоё готов поспорить, что чувствует, как подушечки его пальцев улавливают какое-то слабое тепло. Кагеяма в это время любуется им, а затем удивленно приподнимает брови, когда тот нерешительно обхватывает его ладонь своей. Пальцы переплетаются, и парни еще какое-то время молча стоят перед картиной. Их чувства передают расцветающие и угасающие краски на холсте, и слов никаких не надо. Сегодня не только художник по-настоящему обрел свою музу, но и та нашла того, кого будет вдохновлять всю оставшуюся жизнь.