1+1

У Габриэля был красивый почерк. Слишком круглый для парня, наверное, но очень приятный и лёгкий для чтения. Когда он торопился, то на местах соединения букв у него получались странные завитушки, а когда задумывался на некоторое время - ударял ручкой по бумаге рядом с текстом, так что там появлялись маленькие точечки. По этим мелким признакам Сэм отлично понимал, в каком эмоциональном состоянии писался каждый кусок текста. "Моя семья... Маму я видел только на фотографиях. Она красивая была, даже очень, хотя большинству, наверное, не понравилась бы. Сейчас мода на высоких и тоненьких, а она была совсем не такая. Впрочем, это не важно. Я думаю, она была добрая. По крайней мере мне именно так всегда её описывали. И глаза у неё на фото добрые, улыбка. Если честно, братья её почти не помнят, а отец всегда описывал как-то очень поверхностно, словно старался создать у меня в голове идеальный, непогрешимый образ этой женщины. В итоге я о ней никогда не думал. Я никогда не переживал из-за того, что у меня нет мамы. И мне не приходило в голову представлять себе, что было бы, если бы она у меня всё-таки была. Может, это и не очень нормально, но я, по крайней мере, не был несчастным ребёнком. Тем более, что у меня было два старших брата. И отец... Мой отец был идеальным. Нет, серьёзно. Он зарабатывал, находил время на нас, причём не только на то, чтобы накормить, одеть и проверить уроки. Он возил нас в походы, водил меня на футбол (кстати, я ненавижу футбол, но если бы сказал тогда об этом отцу, это бы его расстроило), думаю, любой из нас мог бы рассказать ему о своих проблемах. Только ни я, ни братья не собирались этого делать. Мы всегда были не то, чтобы гордыми, но слишком замкнутыми и независимыми. Даже удивительно, как такая сильная, болезненная привязанность, которая у нас есть, не мешает нам отчуждать свою жизнь от других настолько, насколько это вообще возможно. Отец у меня был классным. Красивый, совсем ещё молодой вдовец, с тремя, правда, мальчишками на руках, зато ответственный, с приличной работой, семейный и добрый. О, мои воспитательницы, учительницы, мамочки и просто соседки-продавщицы-прочие девушки и женщины буквально пускали на него слюну. И даже весьма красивые и молодые. Думаю, он мог бы получить очень многих, если бы захотел. Впрочем, он не собирался. Не думаю, что у него кто-то был. Может, конечно, и был, но вряд ли. С работы он приходил рано, выходные проводил с нами, даже в свой обеденный перерыв умудрялся звонить и долго расспрашивать, как дела дома. Он никогда не знакомил нас со своими "подругами" или "знакомыми", никогда не просил никого посидеть с нами вечером, ничего такого. Он был идеальным отцом, который, кажется, даже не помышлял найти нам "новую маму". Наверное, он думал, что это правильно. А потом он, наверное, просто устал. Или влюбился. Я не знаю. Но он даже не стал пытаться поговорить с нами, найти какие-то варианты, познакомиться нас с ней... Просто в один день я пришёл из школы, а на столе лежало письмо. Под письмом кредитка, ещё пачка купюр рядом. На кухне пахло женскими духами и сигаретами с ментолом. Его вещей уже не было. Знаете, что странно? Утром он уходил на работу как ни в чём не бывало. И знаете, я почти не был расстроен. Не переживал как-то особенно по этому поводу, не чувствовал, что меня предали. Мне тогда это казалось вполне естественным. Майкл и Люцифер переживали куда сильнее, хотя и старались этого не показывать. Люцифер винил отца, Майкл - себя. У них так всегда, на самом деле. Один слишком уничтожает себя, другой - слишком защищает. У нас это вообще семейная проблема, всё как-то слишком. Если что-то случается, нам либо плевать, либо это просто медленно уничтожает нас изнутри. И я хотел, чтобы мне всегда было плевать. Михаил и Люцифер никогда не бежали от ответственности. Не думаю, что им трудно со мной. Тем более, что я уже не был совсем ребёнком, когда это всё случилось, и со мной не пришлось возиться. Гораздо большая их проблема - их отношения друг с другом. Это не моя тайна, но Вам я могу её раскрыть. Ничего ведь не случиться, верно? Мои братья любят друг друга. Не так, как полагается близким родственникам и вообще родственникам. Нет, я имею в виду именно глубокую, романтическую, сильную любовь. Сказал бы "как между мужчиной и женщиной", но нас это не касается, ни их, ни меня. Да, инцест. Я не знаю, правильно это или нет. Не буду говорить, что это не отвратительно и не противоестественно, но не думаю, что они когда-нибудь смогут полюбить кого-то ещё так же сильно. Так почему они не имеют право побыть счастливыми? Михаил, как я уже говорил, склонен себя ненавидеть. Он уничтожает себя изнутри, какой бы не была причина. И, естественно, он считает, что спать с собственным братом - неправильно, даже если обоим этого хочется. Конечно, он не допускает даже возможности того, чтобы начать отношения с Люци. Недавно, кстати, нашёл себе невесту. Мне её жалко, правда. Даже если он будет очень стараться, он всё равно не сможет испытывать к ней даже симпатию. Он становится таким жалким, когда Люцифер рядом... Я вижу, как ему хочется. Хочется, но он себя сдерживает. Думаю, это самое худшее извращение, которое можно придумать. Люцифер другой. Ему на всё наплевать, лишь бы получить желаемое. Но что он может? Не насиловать же Майкла, в самом деле. Он, конечно, пытается его соблазнить, но Михаилу от этого так плохо делается, что нам всем потом всегда как-то стыдно. И тут, как ни крути, правильного решения нет. И не будет. И выбор лежит между тем, чтобы быть счастливым, и тем, чтобы быть правильным. Не знаю, как это соотносится с математикой." Дальше шла тонкая линия, отделяющая эту часть текста, и Сэм нервно погладил страницу, не зная, следует ли ему читать дальше. Время убегало стремительно, но остановиться было слишком сложно, словно он попал под какой-то гипноз этой аккуратной тетради, хранящей в себе чужие тайны. Винчестер не хотел никак реагировать на то, что узнал только что. В конце концов чужая личная жизнь его не касалась. Но если она не касалась его, то почему он не мог просто убрать эту тетрадку и отправиться по своим делам? Он приподнялся было со стула, но тут взгляд зацепился за "название" текста, следующего дальше, и математик сел обратно. "Та самая история. Хм. Да, случилось это всё четыре года назад. Я знаю Кали давно, с тех пор, как её семья переехала в наш город. Она была на год старше, но так получилось, что мы стали много общаться. Я помогал ей с языком, с математикой, с общением с другими людьми. Нам вместе было... Уютно как-то, спокойно и хорошо. Мы могли болтать о чём угодно, ходить куда угодно и делать глупости. Это было беззаботное детство. А потом, четыре года назад, у нас появился новый литератор. Совсем как Вы в этом году. Бальдр... Кали начала писать стихи для того, чтобы быстрее учиться английскому, но у неё получалось. Её поэзия, честно говоря, была довольно странной. В ней были чувства, страсть, энергия и достаточно много пошлости. Если подумать, она похожа на страстный секс. Но тогда мне это, в силу возраста, в голову не приходило. Ах да, я должен, наверное, сразу сказать, чтобы Вы всё поняли. Вы ведь так наивны, многие полунамёки Вам не знакомы и непонятны, а уточнить не у кого. Ведь Вы один на один с этой тетрадью, а меня нет... Да, я скажу. Я никогда не спал с Кали, не занимался с ней сексом. Ни тогда, ни позже, ни сейчас. Ни разу. Если будем развивать эту тему, я никогда не занимался сексом ни с кем. Ни с мужчинами, ни с женщинами. Но это отступление от темы. Итак, Кали писала стихи. И тут у нас появляется новый литератор, создающий поэтический клуб. Естественно Кали сразу же оказалась там, а так как я был её лучшим другом, она потащила и меня за собой, хотя, надо сказать, сам я пишу на редкость плохо. Так или иначе, мы вступили в этот клуб и посетили парочку занятий. Да, было даже весело. А потом он сказал, что будет проводить индивидуальные занятия. Потому что читать свои стихи большому кругу лиц, тем более детям, не так просто, он будет назначать дни, а мы - приходить в них со своим творчеством. Кали, которая тогда была довольно стеснительной, в силу того, что не так давно приехала в Америку, эта идея понравилась. Мне не сильно, так как я ходил только из-за неё, я даже думал на это занятие не являться, а потом зачем-то пошёл. Дальше... Я не знаю, как это описать. Он всегда выдерживал ту грань, когда тобой владеют не факты, а ощущения, но ощущения эти настолько непередаваемо сильны, что ты просто уверен в них на сто процентов. Он не делал ничего такого, рассказав о чём я мог бы обвинить его в сексуальных домогательствах, нет. Все его прикосновения и фразы были в высшей степени пристойны, а если что и могло быть понято двояко, то он легко мог обернуть это в свою пользу. Но когда я вышел оттуда, мне было мерзко. Я знал, что он меня хочет. И я знал, что он может заставить меня захотеть его. Это отвратительно, на самом деле. Думаю, манипулировать ребятами моего возраста не так трудно. И я уже тогда это понимал. И стал его избегать, потому что как бы сильно я не хотел обратного, если бы я виделся с ним часто, оказался бы в его постели, рано или поздно. Он на самом деле умеет внушать. По крайней мере подросткам. Страшное умение. Да, я избегал его. И довольно эгоистично думал в тот момент только о себе, о том, как защитить себя. И я совсем не думал обо всех остальных, о том, что происходило с ними. А потом ко мне прибежала Кали. В слезах. Рассказывала, что не только спала с ним, но и забеременела (я не понимаю, почему он не думал о таких последствиях?). Это всё было как в кино или в игре, я даже не понимал реальность происходящего. И потому я был рад. Теперь у меня появились доказательства того, что он педофил, которого опасно подпускать к детям. И я, разумеется, сказал Кали, что надо сообщить об это всем. Она была против. Тогда я решил, что расскажу всё сам. Наивный идиот. В общем, она попыталась покончить с собой. Вы сами об этом уже слышали. Я, конечно, испугался ужасно. И она взяла с меня клятву, что я буду молчать. Что никогда и никто не узнает о том, кто настоящий отец. А потом мы встретились втроём. Два напуганных подростка и он, манипулятор. И мы договорились. Он обещал, что закроет клуб и вообще никого больше и пальцем не тронет. А мы с Кали должны были молчать о его участии в этой истории. Для тех, кто должен был узнать о её беременности, отцом ребёнка выступал я. Думаю, глупо, что я на это тогда согласился. Но я действительно переживал за Кали, за ребёнка, за то, как она перенесёт всё это. Кроме того она буквально умоляла меня согласиться на всё это. И я согласился. И никому ничего не рассказывал. И, наверное, почти сам себя убедил, что это правда. Я ведь действительно считаю малыша своим. Какая разница, чей он по крови. И воспитывать его собираюсь, когда она уедет. Но всего того, что случилось, это не отменяет. Почему я сейчас рассказываю Вам обо всём? Почему нарушаю обещание? На самом деле, как Вы уже заметили по обращениям, это книга - не дневник. С тех пор, как Вы у нас преподаёте, я записывал всё сюда, обращаясь именно к Вам, чтобы структурировать свои мысли. Но тогда я не собирался показывать Вам эту тетрадь. А теперь показываю. Знаете, почему? На самом деле это всё благодаря Вам. Раньше я думал только о себе, максимум о нас с Кали. О ребёнке ещё, конечно. Но ни капельки о том, что будет здесь, в школе, когда я уйду. Не то, чтобы я верил Бальдру, я просто гнал от себя мысли о том, что в какой-то момент не смогу его контролировать. А потом появились Вы. Вы, наверное, впервые заставили меня задуматься о моей ответственности перед миром. Не перед какими-то конкретными людьми, а перед всеми вообще и перед моей совестью. И решение сделать что-то подобное зрело во мне давно. Тем более, что обещания, данные мне, были нарушены, а Кали... Нет, я не виню её. Она просто испугалась. Знаете, это просто было слишком похоже. Молодой учитель-мужчина, которому не плевать на его учеников. Есть много пословиц на эту тему, но я все забыл. Так что просто скажу, что она решила избавить эту школу от Вас, на всякий случай. Наш уважаемый литератор - другое дело. Знаете, ко мне сегодня девочка подошла, Джо. Джо Хорвелл. Сказала, что влюблена в него. Спрашивала, что делать. Ха! Он её не трогал. Никаких оснований для того, чтобы называть его педофилом, если не рассказывать историю Кали, у меня нет. Но даже если он притронется к ней, даже если она забеременеет от него, это не будет иметь значения, потому что она будет молчать. И Кали будет. И они обе найдут способы скрыть эту историю, да, найдут. А потом будут другие девочки. Или мальчики. Если я, конечно, ничего не сделаю. Но я сделаю. Знаете, мне сегодня везёт. Я попросил сегодня Кали вытащить у Вас ключи из кармана. Ей это вообще не трудно, у неё ловкие руки. Я думал, просто сделаю дубликат, но всё сложилось так, как сложилось. Вы, может, не знаете, но когда Вы что-то читаете, то совершенно не обращаете внимание на окружающее пространство. И вот пока Вы читаете эти записи, я тихо закрою дверь кабинета. Не волнуйтесь, через несколько часов охранник, делая обход, заметит свет и выпустит Вас. А к тому моменту всё, что я собираюсь делать, уже будет закончено." Сэм порывисто поднялся и, подбежав к двери, дёрнул её несколько раз. Как и сказал Гейб, было заперто. Ударив пару раз кулаком и крикнув, Винчестер убедился, что если его кто и слышит, выпускать его этот "кто-то" не собирается. Нервно поведя плечами, мужчина вернулся обратно к столу, предвкушая страшное, кроющееся в дальнейших строчках. Здесь почерк был нервным, завитки выходили удушающими петлями. "Вам интересно, что я хочу сделать? Нет, я не собираюсь рассказывать, Вы уж извините. Не хочу, чтобы Вы были в это втянуты. Поэтому, кстати, и запер Вас здесь. Посидите, пока всё не закончится, я Вами слишком дорожу. Вам случалось желать кому-нибудь зла? На самом деле желать, искренне и сильно? Или даже смерти? Приходилось думать, что кто-то недостоин того, чтобы жить, дышать, ходить по Земле? Думаю, рано или поздно всем приходит в голову нечто подобное. Конечно, никто из нас не в праве решать, кому жить, а кому - умереть. Но ведь мы же знаем, что некоторые люди делают этот мир хуже? Многие люди не одобряют убийства. Думаю, это правильно. Ценность человеческой жизни и всё такое. Но держали бы они свои принципы, если бы перед ними лежали другие обстоятельства? Если бы им предложили убить, скажем, Гитлера. Или какого-нибудь маньяка. Или террориста. Убить до того, как он убьёт кучу ни в чём не повинных людей? Не знаю, наверное, мыслить так неправильно. Слишком много "бы". Я не считаю человеческую жизнь величайшей ценностью. Я не знаю, могу ли я убивать, но уж точно не осуждаю тех, кто убивает ради того, чтобы остановить. Потому что закон - штука сложная, толк от неё есть далеко не всегда. А Вы как думаете? Впрочем, не важно. Я обещал Вам задачу. Как бы Вы поступили, будь Вы на моём месте? И как бы Вы поступили на своём, если бы у Вас была возможность выйти из этого кабинета? Тут остаётся ещё несколько листов на решение. А Вам всё равно чем-то надо заняться, пока Вы ждёте охранника. Буду надеяться, что мы ещё с Вами увидимся, Сэм." Винчестер стиснул голову руками, упершись локтями в стол. В висках стучало. Человек, не имеющий право на жизнь? Педагог прекрасно помнил, что говорил Габриэль на счёт ангелов и их миссии. Убивать. Почему тогда это не показалось ужасным? Михаил, Люцифер, Габриэль - архангелы. Уж не считает ли этот мальчишка себя... Бальдр. Человек, не имеющий права на жизнь. И архангел Гавриил. Винчестер дёрнулся, опрокидывая стол.