Не в то время: 1917

      — А это что?       Подготовка к самому скандальному политическому приёму шла полным ходом, когда Павлу вдруг принесли донесение из охранного. Он нехотя отложил свои записи и фотографии родственников, тяжело вздохнул, глядя на лихо подкрутившего ус генерала. Выслужиться что ли хочет? Нашёл, откопал что-то и рад. Павел нахмурился. Верно, важное было дело… Он попытался припомнить дневниковые записи, но там не нашлось бы, кажется, ничего такого, что действительно могло бы представлять опасность.       — Проведали-с все эти бомбисты и недовольные, что к нам едет Его Императорское Величество, готовят ловушку. Да и большого секрета вы не делали… — отрапортовал генерал вкрадчиво на вопросительный взгляд Павла. — Охрану бы организовать. По первому разряду-с… И арест произвести смутьянов.       — Вот как? — Павел совершенно потерялся: кто, зачем, почему. В его время, конечно, так называемых «смутьянов» тоже хватало — чего стоила одна только французская революция? А Пугачёв? Павел это жёстко пресекал: запрещал их книги и глупые памфлеты, даже до французской моды добрался… Впрочем, это он теперь считал глупостью: была охота за шляпы стыдить. Но тем не менее тогда происходившее было опасно, могло пошатнуть мир, который Павел так берёг и любил. Он знал, что нынче всё уже не так, что во Франции давно республика, что Италия отвоевала себе независимость от чужих корон, что не раз и не два Польша и Венгрия восставали, чтобы вернуть себе свободу, что в середине прошлого века всю Европу всколыхнули страшные волнения… Павла грела мысль, что его сын, Николай, которого он запомнил совсем ребёнком, сумел усмирить непокорных, навести порядок. Он сожалел, что у Александра, старшего, не родилось детей, но гордился, что Николай смог достойно принять престол.       Он как-то даже поделился этими мыслями с Аликс, но та осторожно заметила, что нынче надо с этими материями тихо, чтобы никого не оскорбить. Павел невольно дёрнулся тогда: никак не мог принять новый миропорядок и его правила, пусть и очень старался, но о свободе и независимости говорить впредь не стал. Он решил, что достаточно будет сохранить то, чему он служил, в Российской империи, а прочие… Как им угодно. Павел давно понял, что бесполезно гнаться за союзниками и пустыми обещаниями, пусть красивыми и благородными: мир вечно меняется, а политика и вовсе ежеминутно надевает новую маску, одна другой страшнее. Так что ж искать несбыточное, если можно заняться тем, что уже есть?       С этими же мыслями Павел сделал краткую пометку попросить Аликс рассказать об этом, поднял взгляд на генерала. Тот напыжился, надулся, покраснел, но стоял навытяжку и молча, ожидая, что скажет император.       --Я уверен, вы своё дело знаете лучше моего, я вам доверяю. Извольте действовать так, как считаете нужным. Нам не нужны беспорядки, — мягко произнёс Павел с уважением: об этом служилом Аликс, помнится, отозвалась хорошо. Глобачёв… Так, кажется, была его фамилия. Да, да, Глобачёв Константин Иванович. Славно.       — Так точно! — щёлкнул каблуками генерал. — Прикажете арестовать?       — Если надо будет, пожалуйста. Но помните, что без суда и доказательств обвинить их мы не имеем права, да и арест должен быть по справедливости, — заметил Павел серьёзно. — Произволу здесь не место.       — Так точно! — снова кивнул Глобачёв. — Прикажете выполнять?       — Да, да. — Павел устало потёр виски. — Буду ждать от вас вестей.       На том и распрощались. Павел подумал было, что следовало бравого генерала толком расспросить о происходившем, и отослал он тоже слишком быстро, но тут из-за дверей кабинета вышла Аликс, ободряюще положила руку на плечо.       — Ничего, ничего, пусть думают, что ты ещё не оправился. Всем известно, как ты болел, — ласково сказала она. — Но вести, конечно, дурные… Час от часу не легче…       — Да мне бы хоть знать, кто это, — вздохнул Павел, умоляюще посмотрел на неё. — Я тебя, верно, от всех твоих дел отвлёк, да только сам не справляюсь, душа моя. Помоги, расскажи, что за люди, что вообще произошло.       — Видишь ли, ещё в царствование твоего деда появились те, кто был… не согласен, — осторожно начала Аликс, поглаживая его руку.       — Так они есть всегда, разве нет? — удивился Павел, задумчиво глядя на неё. — Ты так взволнованна…       — Они хотели менять мир не только на словах. Они делали бомбы и бросали их в людей, — почти что прошептала Аликс, и в её глаза мелькнул самый настоящий ужас. — Это до сих пор так. Они стреляют, взрывают, словом… Они убивают. Царских людей и…       — Царя, — закончил за неё Павел, схватился за голову. Так вот оно что… Перед ним вновь и вновь вставали события той ужасной ночи. Цареубийцы… Они не переводятся никогда. Павел горько усмехнулся. Тогда он не угодил одним, заставив их служить, теперь, верно, его дед и при этом внук не угодил другим. Чем? Павел задумался, пытаясь припомнить. Реформы… Отмена крепостного права, преобразование суда, армии, городов… Что пошло не так? Что опять?       — Это странно, да… Знаешь, этот… Пушкин… Да, Пушкин писал, мол, живая власть для черни ненавистна. Они… Как же… Они любить умеют только мёртвых. Кажется, так, — заметила Аликс, будто бы угадав его мысли. — Ты так любишь эту пьесу про Годунова… Тоже царь, да.       — Пушкин был удивительно прав, — мрачно ответил Павел, услышав смутно знакомую фамилию. — Так что же?       — Эти люди хотели, чтобы их услышали, — отозвалась Аликс. — Они бунтовали, много бунтовали, они вышли к Зимнему, благо, удалось избежать массовых смертей: ты запретил стрелять по толпе. Ты пошёл на компромисс и дал им представительство.       — Да, Государственная дума, я помню, — кивнул Павел. — Теперь всё сошлось, верно. Так что же, они всё ещё недовольны?       — Выходит, так. Ну, с думой у нас тоже не всё так хорошо, как хотелось бы, — немного виновато сказала Аликс. — Её ожидали увидеть другой, а вышло… Нет, вышло не дурно, но простому человеку пробраться туда тяжело… Подумал бы ты над этим.       — Разберёмся, — кивнул Павел, внося в тонкую тетрадь, где он записывал дела, краткое «Думский вопрос». — Таким образом, ты хочешь сказать, что несмотря на представительство, террор продолжается?       — Да… Несогласные всегда есть, ты и сам сказал. Иногда они связаны с теми, кто получил право голоса, иногда нет. Это сложно… — Аликс нахмурилась. — Ты и сам слышал, что произошло с Петром Аркадьевичем.       — Да, они покушались вновь, я помню. — Павел поймал себя на мысли, что стал повторять эту фразу слишком часто, словно бы пытаясь убедить себя в том, что он принадлежит к этой действительности, что он сможет жить чужой жизнью, что он справится, и никто не узнает об этом страшном подлоге. Или же убеждал Аликс.       — Надо теперь этим заняться тоже. Германия не простит, если что-то пойдёт не так, — напомнила та. — Сколько на тебя всего свалилось… Это так ужасно.       — Я хотя бы жив, а остальное поправимо, — машинально произнёс Павел, и Аликс вдруг крепко сжала его руку. Они переглянулись, вдруг обнялись.       — Страшно, — сказала Аликс тихо. — Страшно. Мы висим на волоске…       — Мы закончим войну, и будет легче, — убёждённо ответил Павел. — Я… Я в это верю.       И только верой они оба и были живы.