Я знаю

— Это еще что за хуйня? Данил подпрыгивает от громкого голоса Вани, когда заходит в комнату. Пугается, потому что Ванечка злой, недовольный. Ему не нравится что-то, Данил знает это, чувствует, но поделать ничего не может. Тяжелый портфель с учебниками выскальзывает из рук и падает на пол с глухим громким звуком, ведь книг там слишком много; а сам он предвещает, что сейчас будет очень больно, сейчас лютый пиздец настанет просто. — Рисунки. Голос ломается, а сердце бьётся быстро-быстро, руки дрожат так мелко, когда Ванечкина рука вверх поднимается, стопку бумаги вниз бросает. А окно открыто и ветер красиво залетает, вихрь создает, засмотреться можно. Только Данил переживает, что рисунки на улицу вылетят, на коленки падает, собирает их руками, ползая по твердому деревянному полу. Ваня лишь улыбается, противно так, гадко. Показывает свое презрение одним лишь взглядом. Он присаживается рядом на корточки, за челюсть лицо Дани поднимает, а тот лишь рот открывает и закрывает, словно дышать не умеет, словно он рыба, выброшенная на берег. Словно форель, которая нуждается в воде, чтобы ее чешую омывала прохладная жидкость, позволяла жить. Ему так же нужны чувства Вани. А он в глаза смотрит, создавая для Данечки иллюзию нежности, дает надежду на то, что у Вани тоже есть чувства. Он лишь смотрит на него, глаз своих не отводит. Или это у Данила всё, как в замедленной съемке. Как в ебаной романтической драме. Только вот шанса быть с любимым нет совершенно, чего же он ожидает от натурала? Он собирает листы, пытается не помять, потому что они должны быть ровными, чистыми, он же так старался вырисовывать каждую черту, штрих, точку, столько времени потратил на рисование, чтобы они вот так вот валялись? — Я вижу. Но какого хуя там моё лицо? — Данил не знает, что ответить, не знает, что сказать ему, не правду же, — не молчи, сука. Пальцы сжимаются на щеках и комок тошноты и страха подступает к горлу, блевать от него хочется. Данил думает, что желает, чтобы Ваня взялся так за горло своими цепкими пальцами, чтобы придушил его нахуй, потому что позорно слишком. Ему больно, больше от того, что Иван грубый, злой от такой мелочи, от каких-то там каракуль. — Я просто хотел рисовать и не знал, что выбрать. — Столько раз? Ваня толкает его сильно, Данила аж отбрасывает в сторону, больно так сразу, он рукой ударяется, копчиком. Только еще больше страданий от того, что Ванечка все его рисунки рвет. Хаотично бросает на пол со своим звериным оскалом. Те, где он его кудри вырисовывал, улыбку его красивую, губы эти невыносимые. Данил смотрит на эти действия и пошевелиться не может, слёзы сдерживает, указательный палец прикусывает и дышит глубоко, не смотрит на Ваню, он потом погладит утюгом каждый листик, скотчем обрывок к обрывку склеит и спрячет куда-то понадежнее, не так, как в прошлый раз. А окно все еще открыто, уже холодно, невероятно. Данечку греть нужно, он в комок свернуться желает и плакать. Только Ване наплевать, он на псину злую похож. А причин у тебя злиться нет, мудака ты кусок. — Ты красивый, поэтому рисовал. Отрезает честно, садится на полу и колени острые обвивает своими руками, чувствует, что он плакать начинает, что держаться уже нет сил. А Ванечка к нему подползает, для него этот комплимент — продольный порез на руках, в районе вен, глубокий такой. Он в глаза Данины смотрит, снова лицо трогает своими пальцами холодными. Эмоции его только не ясны, совсем не читаются. В голове у Данечки всё так романтично, красиво и невыносимо воздушно, надеется, что сейчас Ваня его поцелует. Нежно так, медленно и чувственно, как в фильмах губы его сминать своими будет, вкусом своим делиться. Да только реальность — это колючая подушка с осколками стекла, на которую он падает с высоты. Об которую он сейчас убьется, не достанет же потом все куски, они врастут в него, будут болеть даже спустя время. — Повтори, — голос похож на режущий слух ультразвук, который взрывает мозг, давит на голову так сильно, что она начинает болеть в один миг. Ты же был таким нежным, Ванечка. Не так давно, милый. Ты ведь улыбался, глядя на него, тебе нравилось касаться его нежной кожи, не подбрасывало тебя от прикосновений, как от разряда током. — Я люблю тебя, не могу скрывать больше, — голос ломается, Данечка ведь уверен, что у Вани нет чувств, уверен, что так и произойдет. Только никто из них не знает, что сейчас — отправная точка. Именно это «педик тупорылый», который вылетает изо рта Вани, словно ведро ледяной воды, эта пощечина, эта кровь, которая течет по светлому свитеру и искривленному от боли лицу, потому что Данилу разбили нос. Эти слёзы, которые появляются на рыжих ресницах, это чувство, что он жалок, что он идиот последний, педик тупорылый. Как Данил посмел вообще в него влюбиться? А потом Ваня уходит куда-то, оставляет Данила, у холодной стены прямо бросает. Простудится же на сквозняке, что же ты творишь? А он плачет и вытирает рукавами кровь и слезы, хнычет и чувствует невероятную боль в груди, прямо в районе сердца. Нет, оно правда колет и с каждым вдохом дышать всё больнее, будто вскрытие по живому телу делают. Данечка, тебе разрезают грудную клетку скальпелем, чувствуешь? А сейчас будет немного больно, ребра нужно раскрыть, как же до органа самого важного добраться? Как бабочку, Дань. Хочешь быть этим красивым нежным насекомым? Ну хоть немножко похожим. Мозга у тебя давно нет, ты бы не полюбил Ваню, если бы он был, но чем-то же делаешь это. А теперь последнее: сердце. Что же с ним сделать, Данечка? Пока ты сидишь вот там вот и ноешь, пока пытаешься выпрямить свои рисунки руками, но только пачкая их кровью, ненавидя себя. Может, острым лезвием его вспороть? Как тебе такая идея? А если горсть гвоздей закинуть прямо в рану? И запустить, чтобы по всему телу разогнать, чтобы больнее еще. Ты же заслужил. Что же он сделал? Вырвал и растоптал? Больнее, чем железо в крови, правда? Улыбка его эта, которая громко кричит о том, что тебя презирают, что ты — ничтожество. Ты недостоин его, Данечка, разве не понимаешь? Он не для тебя создавался. Данил там и засыпает, а Ваня ненавидит его, ненавидит себя. Это прямо выгрызает ему мозг, осознание того, что он — латентный гей. Да только на хую он это осознание вертел. Как и Данины чувства. Не собирается он принимать это. Ваня — не гей. Он влюблен в Элю, а Данил просто живет с ним. Он никогда не жил ни с кем, а тут его подселили в комнату, это просто влечение, просто мимолетное желание трогать горячими губами холодную кожу, языком ключицы облизывать, наслаждаться привкусом хвойного мыла, потому что пахнет он елью волшебно. Ему нравятся девушки, нравится их грудь и длинные волосы. Изгибы тела и аккуратная круглая попа. Длинные ресницы, прямо такие, как у Данила, глаза его голубые. Блядские руки его, пальцы переплести хочется, но как же Эля? Она же красивая такая, умная. Невероятно, понимаете? Но Ваня же не гей, он даже трижды моется мужским гелем для душа, чтобы более мужественным быть, чтобы хотя бы в своих глазах. Ваня не может смотреть на Данила, на этого заплаканного мальчика, такого нежного. Он должен его ненавидеть, но у него не выходит. Должен показать, что вместе им не быть, что Данил недостоин его, хоть и понимает отчетливо и ясно, что это он — недостойный. Он вытирает Даню от крови влажными салфетками, которые валяются где-то рядом в этом мусоре. Укладывает на диван, пледом его тёплым накрывает, чтобы не замерз, не заболел, а сам идет в душ и рыдает там, мразью себя чувствует, отмываясь от крови, от чувств, от Данила. А ты и есть мразь, Ванечка. Самая последняя. Хочется его в кровать к себе забрать, целовать губами лицо его красивое, прижиматься всем телом и любитьлюбитьлюбить, а не строить из себя долбоеба последнего. Но Ваня — не гей, он не смеет думать про Данила, не имеет просто права на это, потому что он — натурал и ему нравится Эля.