Я знаю

Данил удивился, когда проснулся в кровати на следующее утро после признания, укрытый тёплым мягким пледом в крупную красную клетку. Надеялся, что это происшествие было глупым некрасивым сном, что Ваня ничего не знает, что он и не признавался совсем. Только вот листы на полу хаотично разбросанные заставляют всё вспомнить буквально за несколько секунд, клубком свернуться на этом диване ебаном и плакать, смаргивать горячие слёзы и пальцы кусать, чтобы всхлипы сдерживать, чтобы не услышал никто его, он и так гей, еще и пидором из-за слёз своих станет. — Хватит ныть, ты становишься еще более противным. Ваня лежит на кровати и втыкает в телефон, ухмыляется криво, даже взглядом Данечку не окидывает. Не может он смотреть на него, ну не в силах просто. И голос у него, у Ванечки, металлический, словно он мела наелся, а теперь вещает слова свои болючие прямо в уши Данила. — Я могу понравиться тебе? Голос сломлен, а сам Данил подавлен, невероятно просто. Что может сотворить с человеком одно убивающее изнутри чувство, какая-то никому ненужная влюбленность, посмотрите только. Но надежда все же должна быть, ну хоть капелька, Ваня же не имеет права вот так вот отшить его, вот так просто. — Нет, я же не педик. В отличие от тебя. Иван ухмыляется, а полет в никуда продолжается. Отправление длилось несколько минут, а путешествие тянется уже несколько недель. Медленно и мучительно, потому что чувства такие колющие в груди, будто отверткой кто-то потыкал, с нажимом, чтобы больнее. Оба знают, что они отдаляются друг от друга, Дане больно, а вот Ваня рад этому безумно. Настолько хочет приблизить момент полного прекращения их какого-либо общения, что унижает Данечку, пакости ему творит, лишь бы разлюбил, лишь бы дал ему шанс прекратить сомневаться. Ну не может он быть от тебя настолько зависимым, Дань. Ванечка ведь думал, что если он будет оскорблять Данила, то чувства исчезнут сами по себе, пропадут, словно ничего и не было. Словно тает снег весной, словно лужи высыхают на солнце. Вот так вот легко и просто. А разве у тебя есть волшебная палочка? Или джин в лампе? Может быть, цветик-семицветик? А Данечка всё не унимается, давит собой, своими чувствами. Каждый вечер в любви признается. Хоть Ваня и уничтожает морально его ежедневно, но Данил без короткого «я тебя люблю» спать не уходит, не позволяет себе уснуть, даже глаза закрыть не может. Иногда даже целовал в щеку и плакал потом полночи в подушку, в том случае, если Ванечка все же спал. А Иван частенько притворялся, чтобы этот самый поцелуй получить, ему хотелось затянуть к себе костлявое тело, укрыть и обнимать до утра. Но приходилось слушать плач этого солнечного мальчика, утопая в своих беззвучных слезах, но он ведь не гей, не имеет права чувствовать что-то такое к парню. Он лишь утешает себя тем, что Даньку просто жалко. Но ты, блять, не в сказке, Вань. Ваня ненавидит себя, когда замечает, что Данил похудел уж слишком сильно. Он напоминает Ване призрака со своими бледными тонкими запястьями и впалыми скулами. Он не может вспомнить, когда Данил в последний раз ел нормально. Нет, за столом он сидел всегда, но почему-то никогда не жевал, а кадык дергался только от глотков воды, никак не от проглатывания пищи. И от этого блевать хочется, потому что Данечка слишком маленьким стал, слишком хрупким, худеньким. Впервые за долгое время Ваня наблюдает за ним на обеде, раньше просто не решался поднять свои глаза, но Данечкина потеря в весе уж слишком пугает, он же совсем исчезнуть может, испариться, словно спирт в глинтвейне. Все едят, но не Данил, не этот сахарный мальчик. Он сортирует вилкой салат, а Ванечке кусок в горло не лезет, он губу прикусывает, думая, что разрушение началось. Всё, деградация! И кто это начал, Вань? Кто запустил бомбу замедленного действия? Это же ты убиваешь его собой же, сам же знаешь это. А Дане просто нравится Кейси из «Скинс», он просто залипает на ее легкое сумасшествие, на эту маску позитива. Он восхищается ею, потому что никто подозревает о ее проблемах, она выглядит счастливой с друзьями, лишь наедине с собой показывает себя настоящую, и Данечка хочет так же, он пытается. Только не выходит у него совсем ничего, он ведь не девушка, он ведь не нужен Ванечке, зеленоглазый не нуждается в любви Даниной, в нежности его сладкой. Так хуево Ване еще не было. Слева лежат кубики огурцов, справа — помидоров. Перец — внизу, а зелень — вверху. Всё правильно, всё идеально. В центре кусочки авокадо и лук. Всё красиво, всё красочно, хоть в инстаграм фотографируй. Да только не тогда, когда Данил поднимается со стула со словами «Спасибо, я наелся, было вкусно», не тогда, когда никто ничего не замечает, что к еде он даже не прикоснулся. Ни кусочка в рот не взял, но зато «на здоровье» ему ответили, улыбнулись даже. Ну неужели вы все такие лицемеры? Или слепые совсем? И Ваня резко подрывается со стула и бежит за ним. Ни слова родственникам не бросает, не заслужили потому что. За этим маленьким принцем, за Каем из сказки про Снежную Королеву, сломя голову. Вбегает в комнату и смотрит на то, как Даня на подоконник опирается, как одежда на нём висит, как он на вешалку похож. И такая боль в глазах появляется, он такой дрянью себя чувствует. Данечка такой маленький, нежный. А позвонки на границе шеи и спины выступают, торчат так остро, что кажется, если дотронешься — руку в один миг поранить можно. Но не был же он таким. Он был полнее, его щипать можно было, хотелось. Ладонями плечи его оглаживать, сжимать. — Сними футболку. Голос ломается, а Ваня сам ее сдирает, хоть Данил и сопротивляется, хоть и закрывает своё бледное тело тонкими руками. Совершенно не хочет чтобы Ваня видел это, чтобы это стало еще одним поводом для издевок. Ему стыдно очень, неловко, не хочет, чтобы Ваня разглядывал. Да только зря надеешься, Дань, он смотрит, как на дешевый товар на витрине. — Какого чёрта? Именно, Данил, какого чёрта? Какого хуя твои ребра так выпирают, а штаны так и норовят упасть на пол, если шнурок немного ослабить? Дернуть за веревочку и ты покажешь Ване свои ноги, свои порезы на бедрах, шрамы уродливые. Этого хотел? Его внимания пытаешься добиться таким способом? Так получи же, нравится? Почему на твоих плечах какие-то странные рубцы, это ужасно, Данечка, ты же не только себе больно делаешь. Он не показывает, но ты же знаешь всё сам, не притворяйся. — Посмотри на себя, — Ваня плюется желчью, руку убирает от тела, а Даня взгляда от валяющейся на полу футболки оторвать не может, — нравится? Ты и так некрасивый, посмотри на тело свое девчачье. Еще и голодом себя моришь, совсем костлявым быть хочешь? Данечка — анорексичка. Данечка — обиженный мальчик. У тебя и так шансов быть со мной нет, а ты убиваешь последний своей голодовкой. Поешь иди, педик. И Даня взрывается, когда пальцы по ребрам проходятся, когда нежно так гладят, а рот этот грязный такие вещи говорит. Ты такой невыносимый, Ваня, такой ублюдок. И плевать, что ты из последних сил держишься, чтобы не обнять его. Не ты здесь жертва. Как же хуево, когда рука пропадает, словно ее и не было совсем, словно это был мираж, галлюцинация от отсутствия пищи в организме. Словно и Вани здесь не было, лишь футболка напоминает о его присутствии. Дверь захлопнулась слишком громко, Данечка аж подпрыгнул, когда на пол по холодной стене скатывался, когда не сдерживал слёзы и рыдания. Он же некрасивый, это его совсем не испортит, дальше ведь некуда, что ему терять? Но только он перестает голодать. Это сложно, да. Но Ванечка смотрит каждый раз на него, сам не ест, пока Данил не впихнет в себя хоть несколько кусочков пищи. Только издеваться не прекращает. Словечки всякие придумывает, говорит при каждом удобном случае что-то, что Дане сломаться помогает. Только вот он уже. Больше нечему ломаться, душа-то треснула, а в сердце дырень, хоть пальцы просовывай. Поглумишься над этим, Вань?