Я знаю

Данил ест по несколько раз в день уже на протяжении недели. Маленькими порциями, но засовывает в себя еду, не этот факт ли самый важный сейчас? Он даже поправился немного, совсем незначительно, но Ваня же не слеп, он сразу подметил. Не обнаружил только новых порезов на бедрах, а вот плечи хорошо отпечатались на его веках. Царапины там тоненькие, но их слишком много, чтобы не заметить. Рассыпаны по коже, словно паутина старательного паука, который сплёл сеть для своих жертв, которые обязательно попадут в эту хитрую ловушку. Поэтому Данечка и перестает это так тщательно скрывать. Носит рубашки свободные, конечно, чтобы запястья свои не показывать, зачем ему лишние проблемы? Радуется, что никто не видит очевидного. А Ваня застает его однажды с металлическим лезвием, которые он купил в универмаге за сущие копейки. Он выводит ровные полоски на своей коже и плачет, потому что снова сказал Ване, что любит его, а тот пощечину ему дал. Громкую и приносящую ужасную боль, невыносимую просто. И это ужасно так, отвратительно. Особенно то, что Иван сказал, что ему надоело слушать, как Данил выпрашивает у него взаимность, что он «трахать Элю» пошел. А сам не смог, возвращается. Как раз в тот момент, когда Данил салфеткой свои раны промакивает, зажмуривая при этом свои небесные глаза, смахивая слёзы несправедливости. Почему Ваня просто не может открыть свои? Как же Иван пугается, как же он Данечке по лицу больно заезжает со всего размаху. А руки у него дрожат, когда аптечку нёсёт, которую нелепо роняет по дороге. А потом перекись наливает прямо на руки, а она на пол капает, шипит, словно дорогое игристое вино в бокалах из папиного погреба. Даня шипит точно так же, потому что грубо слишком, потому что Ваня больно запястья его сжимает, ну невозможный он совершенно. А Ванечка даже дует нежно, придурком его называет, и Данил позволяет себе подумать, что Ваня всё поймёт, сам себя осознает, очевидно же всё, зачем он слепой, словно новорожденный котёнок. — Заткнись. Заткнись, блять! Ваня переживает сильно, почему-то сердце ноет, обнять Даню хочется, носом в волосы зарыться. Сказать, чтобы не делал так никогда, Ване же больно, он ведь не может на такого разбитого Данила смотреть, аж глаза режет. Да только репутация ему важнее, чем собственные чувства, чем этот глупый влюбленный в него человек. А терпеть уже нет сил, Даня плачет и на руки свои смотрит, идиотом последним себя чувствует. — Зачем ты даешь надежду своей заботой, если я не нужен тебе? Белки в глазах покраснели, голубой цвет теперь ярче, он блестит от слёз, а Данил лезвие в пальцах все еще держит. Он даже думает о том, что как хорошо, что их только двое, что больше никого дома нет, потому что уж слишком позорно было бы видеть разочарование на лицах сразу четверых родителей. — Еще раз увижу — руки оторву. Он отбирает ломтик тонкого металла, уходит вот так просто, оставляя Данечку скулить от боли душевной. Да только решается он на самое ужасное, что с кем-либо произойти может. Ручку достает, рисунок свой. Данил нарисовал его вчера на математике. Прямо синими чернилами, ему же не терпелось. А Ванечка здесь красивый, как и всегда. Жалко портить такой рисунок своим корявым почерком на обратной стороне, но он делает это. Плачет, пока выводит буквы, чтобы ровнее, чтобы Ваня прочесть мог легко, чтобы понял всё сразу. А потом он забирается в погреб и ворует у отца водку. Она дорогая какая-то, а на вкус отвратительнее дедовой самогонки, которую он пригубил в детстве ради интереса. Данечку выносит с нескольких глотков, он музыку включает и танцует. Наслаждается процессом, улыбается так счастливо, смеется. Впервые за долгое время. А Ваня в дверях стоит и слёз сдержать своих не может. Плачет, как девчонка, как пидор. Нравится, Ванечка? Это ты его разрушил, это ты превратил его в такое ничтожество. Ему не нравится. Думает, что хочет поцеловать. От одного поцелуя же ничего не будет, правда? А Данил и не вспомнит завтра. Губы касаются губ слишком быстро, резко. Язык у Дани горький от водки, у Вани во рту начинает жечь, но только все равно он в губы вгрызается. Рвано и нихуя не романтично, они же оба ждали этого так давно, оба мечтали. Данил забывает дышать, он счастливый и пьяный. Невесомый такой, прекрасный. — Ты будешь со мной, Вань? Будешь? Пожалуйста. Я же так люблю тебя. Руки сжимают футболку так крепко, что костяшки белеют. А Ивана будто водой окатывают, из реальности вырывают. — Что? Нет, я же не педик. Улыбка сползает с Даниного лица, а руки ослабевают. Падают с одежды Ванечки и висят, словно костей в них нет. — Нет. Нет-нет-нет! Ты не можешь со мной так поступить. Что я тебе сделал, Ваня, что? Данечка на крик срывается, на пол усаживается и волосы руками оттягивает. Ваня забрал у него всё, выпил из него жизнь. — Не истери, — почему ты такой спокойный, Вань? Неужели не любишь его? Неужели тебе все равно? — Уходи. Убирайся. Данил надеется, что Ваня останется, но он лишь забирает водку и смывается пить ее в одиночестве. Надеется, что пьяным он сможет сказать ему, сможет перестать отрицать свои чувства. А Данечка улыбается, доставая пистолет из-под подушки. Он красивый, прозрачный. Водяной, как в детстве у него был. А таблетки и искать не нужно, Ваня же сам аптечку притащил. Он не ищет долго, останавливается на снотворном. Только его там мало, нужно потом еще чего-то выпить будет. Он кружится под грустную музыку, в рот себе стреляет струей прозрачной жидкости, а таблетки из рук выпадают. Пол уже родным стал, он слишком много ползает там, собирает что-то. Рыдать начинает громче музыки, ему уже даже не хочется руками собирать капсулы, он ложится на бок и хохочет, засовывает в рот причины своей смерти и смеется, как над шуткой какой-то. Даже Ваня пугается, когда слышит. Понимает, что всё плохо, что это он довёл его. Привет. Я не знаю, как начать, поэтому привет. Если ты это читаешь, значит меня уже нет, наверное. Я решил дать жизни последний шанс. Дать его тебе, знаешь? Ты не справился, теперь счастлив? Знаешь, ты мне всегда нравился, Вань, ты слишком красивый, слишком нежный. Хоть и пытаешься быть грубым, но у тебя не выходит ничего, дело не в ориентации. Ты был очень нежным со мной первые несколько месяцев, а потом вдруг сменился, начал толкаться, обзывать меня. Думаешь, я не знаю, что ты гуглил в интернете? Ты даже не чистил историю браузера. Если считаешь, что я пидор, окей. Твое право. Только ты такой же. Натуралы не вводят в поисковую строку «латентный гомосексуализм». Ты хуже, знаешь? Потому что я принял себя, но при этом не причинил никому боли. Я не обзывал тебя даже в своей голове, милый. Я ни разу не ударил тебя, не давал ложную надежду. Не любишь — не мешай. Я смог бы разлюбить тебя и без твоей помощи, без унижений и избиений. Только ты не дал мне. Ты смотрел «Молокососов»? Не думаю. Посмотри, там есть Кейси. Она восхитительная, и знаешь, я даже нашел водный пистолетик, чтобы покончить с собой, как пыталась сделать это она. Я почему-то надеюсь, что ты спасешь меня, но одновременно и не хочу этого. Просто знай, что я люблю тебя, ладно? Просто помни, что в твоей жизни был мальчишка, который не справился со своими чувствами к тебе. Любил тебя больше, чем себя. Чем жизнь, Вань. И мне плевать на то, что здесь слишком много «люблю», просто мне больно, что ты не любишь. — Сколько ты выпил? Сколько ты, блять, выпил? — Не знаю. Данил смеется, а потом резко накатывает волна паники. Ему слишком страшно, когда он осознает, что это конец. Он не хочет такого совсем, ему жить хочется. — Блять, я убью тебя, Данил. Ванечка тоже боится, сразу же его в ванную тащит, за грудь держит. А он под ногами путается, плачет, как ребенок. Только он свинья пьяная и истеричная. А Иван не знает, что делать, помнит по урокам медицины только о рвоте. — Я не хочу умирать, Ваня, не хочу. — Боже, просто заткнись. Ваня засовывает Данечке в рот свои пальцы, на корень языка нажимает и думает о том, что хоть бы жив этот идиот остался, хоть бы дышал рядом, а Ваня его никому в обиду не даст, сам его никогда больше не обидит. Ване не противно совершенно, он лишь надеется, что со рвотой пройдет всё, все его проблемы. — Я умру? — Нет, маленький, нет. Давай вспомним, что ты пил? И сколько? Он опирает Данила о стену, быстро моет руки и достает телефон, чтобы гуглить, потому что не знает, что делать. — Не вызывай скорую. Они заберут меня в психушку, пожалуйста, Ваня. Ваня вытирает рот Данечке, слёзы его. В лоб целует и старается хотя бы выглядеть спокойным, хоть немножечко, чтобы не нагнетать обстановку еще больше, потому что его мальчику и так не по себе. — Я не позвоню, если ты скажешь, сколько там было. — Половина? Он не уверен, а Ваня кивает. Выбегает из комнаты и бежит за водой, соль в ней растворяет. На полу таблеток 8, в упаковке всего 40 штук. Цифры пытаются сложиться в голове. Половина. Психушка. Он представляет, как Данечку забирают, как он один в палате холодной, как сидит там грустный, а Ваня виноват в этом, ему даже видеться с этим ангелом не позволяют. И это ты виноват, ты, Вань. Из-за тебя эта хуйня происходит. Ваня заставляет выпить двухлитровую бутылку воды, а потом снова выблевать ее. Данил даже трезвеет. А потом уголь активированный пьет, много, чтобы забыть это, чтобы не вспоминать никогда. А Ваня плачет, обнимает его. Только сейчас осознает, что он мог потерять Данечку, если бы не зашел. Что у него никогда бы больше не было этого светлого человечка, этого рыжего солнышка. — Я такой ублюдок, Дань. Как ты мог пытаться лишить меня себя? Они лежат на полу и обнимают друг друга. Пахнет рвотой, а язык у Данила черный от таблеток. Ваня не извиняется, нет. Что дадут его слова Дане? Нихуя. Он будет вымаливать прощение поступками. Шепот слишком громкий, а тела слишком тёплые. Ваня думает, что больше никогда не позволит себе дать повод Данечке для такого, он скорее сам себя убьет, чем повторит свои же ошибки. — Я просто слишком люблю тебя. — Я тебя тоже люблю. Всегда любил. — Я знаю.