Fixed a defective

Тик-так. Тик-так. Тик... Негромкий монотонный стук часов сливается со стуком капель по подоконнику. Окно всё в потёках, за ним размытая лужайка парка и уходящая в сторону асфальтированная дорога. Иногда мимо проходят люди, кутаясь в шарфы, пытаясь укрыться зонтами от швыряемой в лица ветром воды, и Чонгук бы позлорадствовал, радуясь тому, что сидит в тепле, если бы находился дома. Но вокруг белые стены и приборы негромко пищат, сообщая о том, что сердце подключённого к аппарату человека всё ещё бьётся. Слабо, из последних сил, но бьётся. В такой ситуации не до злорадства и не до прочих эмоций тоже. Внутри Чонгука пустота, и лишь теплится где-то в груди надежда на лучший исход, на чёртов счастливый конец. - Хён... Тихо, с надрывом, и глаза вновь на мокром месте. Осторожно придвинуть стул ещё ближе к больничной койке, коснуться узкого запястья холодными подушечками пальцев. Чонгук смотрит на бледное лицо, разукрашенное синими и фиолетовыми синяками, скользит взглядом по исхудавшему телу. Одеяло скрывает большую часть страшной картины, но в вороте больничной рубашки ключицы, кажется, вот-вот разрежут кожу изнутри, и чужие руки кажутся слишком тонкими, такими, что сожмёшь чуть крепче - сломаешь. - Юнги-хён... Голос срывается на хрип, звук растворяется в тишине, исчезает в пустоте пространства. Чонгуку страшно и больно, внутри клокочет злость, а снаружи на плечи опускается невидимым пледом бессилие. Хочется вернуться в ту злосчастную среду и всё изменить, да только хроноворота у Чонгука в сумке не завалялось, и всё, что остаётся, это смотреть на любимого человека, что ещё совсем недавно одаривал широкими улыбками, и стараться дышать, дышать, дышать. - Он нравится мне, - сказал Юнги однажды вечером, и Чонгук помнит, его сердце тогда пропустило удар. - Нравится так сильно, что молчать становится пыткой. Знаю, это глупо, и всё это мне может просто казаться, но я... - Задолбал, - оборвал тогда грубо Хосок и скрестил руки на груди. - Серьёзно, парень, ты ноешь об этом своём Минхёке постоянно. Раньше мы обсуждали нормальные адекватные вещи и девочек, а теперь единственное, что я слышу при каждой нашей встрече, это Минхёк это, Минхёк то. Ты либо заткнись уже наконец, либо признайся ему. Что толку сидеть и наматывать сопли на кулак? Думаешь, нам с Гуком интересно слушать про какого-то левого хмыря? - Я думал, вы мои друзья, - упрекнул Юнги. - Кому, блять, как не вам я могу рассказать? Думаете, мне сладко со всем этим живётся? - Нет, не сладко. Но я не собираюсь слушать о мужиках, на задницы которых ты пялишься. Я принял тебя таким, какой ты есть, хён, но это выше моих сил, серьёзно. Поэтому либо завязывай, либо звони, когда реально соскучишься и захочешь поговорить о чём-то нормальном. В тот вечер всё закончилось ссорой. Чонгук прекрасно понимал Хосока, тому и без всех этих любовных драм было сложно принять ориентацию друга, но и Юнги парню было жаль. Как тяжело может быть человеку, который влюблён, но не может открыто заявить о своих чувствах? Как тяжело может быть человеку, что вынужден наблюдать издалека, не имея возможности подойти и познакомиться, пригласить в кафе, попросить номер телефона и общаться открыто, не боясь осуждения. Чонгук знает, потому что уже почти два года находится в такой ситуации. И поначалу было легко скрывать, отмалчиваться, увиливать от расспросов о девушках и влюблённости, быть рядом лишь в качестве друга, любимого донсэна, но после... После с Юнги случился Минхёк, а с Чонгуком - пустота в душе и ноющее сердце. - Хён, ты только... Ты поправляйся, ладно? Я жду тебя, Хосок-хён тебя тоже ждёт. Он зайдёт завтра, сегодня никак не может. Сам знаешь, у него учёба, олимпиады. Осторожно взять за руку, боясь, что та туманом расплывётся в пространстве, исчезая бесследно, и переплести пальцы, деля холод собственной ладони на двоих. У Юнги рука тоже холодная, он весь такой: холодный, худой, избитый, поломанный. Сломанный. Чонгуку больно видеть таким любимого человека, больно знать, что ничего нельзя изменить, ничем нельзя помочь. Хотя он пытался, если это можно так назвать, как же иначе. Медсестра долго сетовала, что такое красивое личико разбили и «дурной мальчишка, девчонки теперь шугаться будут». Ну и пусть шугаются, к чёрту их, лишь бы боль поскорее прошла. Зашитая бровь, разбитые губы, синяк под глазом и веко опухшее. Чонгук видел себя в зеркало и с усмешкой подумал о том, что похож на Квазимодо. Отличная пара для трупа невесты в лице Юнги. Костяшки пальцев содраны, разбиты в мясо о чужую ухмыляющуюся рожу. Жаль только, Чонгук не такой сильный, как думал. Они дрались один на один, и преимущество было на стороне Чонгука, ведь он напал без всяких громких слов и предупреждений, но досталось всё равно немало. Этот Минхёк оказался высоченной тощей шпалой без видимого намёка на мышцы, но это совсем не помешало ему как следует отмутузить озверевшего незнакомого пацана, налетевшего со спины в ближайшем проулке возле института. - Да кто ты, мать твою, такой? - рычал Минхёк, сплёвывая на мокрый асфальт слюну вперемешку с кровью. У него порваны джинсы в коленях и вся куртка в грязи, мокрая задница из-за прямого попадания в лужу и текущая по лицу кровь. Чонгук дышит тяжело, смотрит диким волком, загнанным в угол, скалит зубы, сплёвывая под чужие ноги, и встряхивает кистями рук, чувствуя, как горят костяшки. - Я друг твоей «шлюхи, что любит отсасывать в кладовке для спортинвентаря», - прорычал младший и бросился вперёд. Они дрались до тех пор, пока в проулок не завернула компания ребят. Разумеется, их тут же растащили в стороны, и вовремя, как со стыдом позже признавался себе Чонгук, ведь выдохся он быстро, и Минхёк явно в итоге ткнул бы его лицом в асфальт. Да и отделался легко, разве что связки в запястье растянуты, придётся с эластичным бинтом походить какое-то время. Но плевать на боль, плевать на раны. Чонгук знает, это просто ничто по сравнению с тем, что перенёс Юнги. - Почему... Почему ты не сказал нам, хён? Почему ты не сказал мне? Вопрос остаётся без ответа. Юнги третьи сутки не приходит в себя. У него организм запустил программу самоуничтожения и никак не может остановиться. Тело походит на труп, на тощие конечности смотреть больно. Чонгуку кажется, он может видеть сквозь тонкую посеревшую кожу иглу от капельницы, находящуюся под ней, и от этого хочется крушить, ломать всё вокруг, кричать, срывая голос. Юнги признался. После ссоры с Хосоком Мин закрылся в себе, постоянно думал о чём-то, и теперь младший знает, что тот просто взвешивал все «за» и «против», прикидывал, какие могут быть последствия, стоит ли вообще так рисковать. Если бы он хоть раз спросил мнение Чонгука, тот бы сказал «не надо, хён, оно того не стоит». Каковы могут быть шансы на взаимность? Каковы могут быть шансы не получить по лицу сразу же после своих слов? Каковы могут быть шансы не бегать после по коридорам, стыдливо прячась после отказа? Чонгук в своё время долго об этом думал. Он тоже хотел признаться Юнги когда-то, но после передумал. Шансы на взаимность были нулевыми, а терять друга, брата, такого потрясающего хёна, самого лучшего человека на свете, не хотелось. И Чонгук молчал, долго молчал. А после корил себя за это, ведь Юнги так просто спустя столько времени сказал о том, что ему нравится другой парень, и чёрт, стоило рискнуть! Но дело не только в этом. Да, Юнги сам решил признаться, сам ступил на опасную дорожку, но Чонгук всё равно чувствует себя виноватым. Если бы он не струсил и признался, кто знает, как дела обстояли бы сейчас. Может быть, они с Юнги были бы вместе, и никакой Минхёк не испортил бы Мину жизнь, не смешал бы его с грязью, не сделал посмешищем и предметом для издевательств всего института. Может быть, Юнги послал бы Чонгука далеко и надолго, навсегда, и тогда Чонгуку не пришлось бы сидеть возле чёртовой больничной койки и молиться всем богам о том, чтобы Юнги выжил, выкарабкался, вернулся к нему. О том, что всё плохо, стало ясно не сразу. Просто в какой-то момент Юнги ненадолго исчез с радаров, а после позвонил и позвал к себе на пятничный вечер кино. Чонгук примчался первым, с порога судорожно осматривая хёна с ног до головы на предмет повреждений или нежеланных доказательств успеха чужого признания в виде засосов, но ничего не было. После подтянулся Хосок, который сначала держался немного в стороне, не забыв последнюю стычку с лучшим другом, а после расслабился и даже под конец решился пошутить на эту тему. И замолчал удивлённо, когда Юнги лишь окинул безразличным взглядом и пожал плечами. - Я признался. Он сказал, что мне лечиться надо. Мы друг друга поняли и разошлись. Хосок усмехнулся и сказал, что так всё и должно быть. Парни должны встречаться с девушками, и Юнги обязательно перегорит и найдёт себе прелестную милашку, что заставит его позабыть об идиотских мыслях. Мин лишь усмехнулся и кивнул. Чонгуку хотелось заорать на него и в приказном тоне попросить перестать притворяться. Только идиот, ну или, по всей видимости, Хосок мог не заметить, что всё не так просто. Чонгук сразу понял, что их позвали лишь для того, чтобы отвлечься. Юнги был тихим, безэмоциональным, не таким прилипчивым как обычно. Не было драк за лишний сантиметр на диване, не было попыток играть в императора и гонять друзей за колой на кухню, как верных слуг, не было смеха и язвительных комментариев, подначек, шуток. Юнги будто пытался держаться, пытался не развалиться на куски на глазах у друзей, тренируя свою выдержку, и на это было невыносимо смотреть. - Хён, всё ведь... Не так плохо, да? Он просто отказал тебе? Он ведь ничего... - Всё хорошо, Чонгукки. Иди домой, поздно уже. Привычная тёплая улыбка, ладонь, ерошащая волосы и закрывшаяся перед лицом дверь. Если бы только Чонгук мог знать о том, насколько всё дерьмово, он бы остался. Он бы Юнги провожал до института и разве что на парах рядом с ним не сидел бы, забивая на свою учёбу, подработку, дотошных родителей. Чонгук бы защитил от насмешек и тычков, врезал бы каждому из тех, что ставили подножки и плевались ядом в спину, а порой и в лицо. Чонгук руки переломал бы каждому, кто посмел дотронуться до его хёна, до его человека, до его Мин Юнги. Но Чонгук не знал, и цена его незнанию - чужое бессознательное тело на больничной койке, опутанное проводами. В подобные моменты жизни люди часто винят себя, если с их родными и близкими случилось несчастье. Чонгук винит себя за многое, винит себя каждый день, час, секунду. И пусть большинство его мыслей беспочвенны и глупы, ведь Юнги не маленький мальчик, которому нужна нянька, а у Чонгука действительно никогда не было маховика времени, чтобы быть в двух местах сразу, вина тяжёлым грузом тянет, тянет, тянет на дно. Нужно было звонить и писать чаще, нужно было приходить в гости и встречать, как в старые добрые времена, возле ворот института. Но Юнги попросил его не беспокоить какое-то время, а на уши насела мать, в который раз трепля нервы по поводу учёбы. Пришлось абстрагироваться, погрузиться в учёбу с головой, потерять связь с миром. И это было ошибкой. Чонгук помнит, каким увидел Юнги спустя месяц после последней встречи, помнит, как испугался за него, ведь уже тогда всё стало понятно. Немытые спутанные волосы, домашняя одежда, помятое со сна лицо. Лицо, разукрашенное синяками и красующееся разбитыми губами. Лицо, на котором отпечатались боль, бесконечная усталость и желание просто лечь и сдохнуть. Это было неловко - вот так стоять и смотреть друг другу в глаза. В одних боль и желание исчезнуть, в других ужас, паника и желание помочь, да только Чонгук не знал, что ему сделать для того, чтобы вытащить Юнги из ямы, в которую тот загнал себя сам. - Ты соврал мне, хён. - Соврал. Юнги даже не пытался скрывать, что всё дерьмово, и по состоянию квартиры и отсутствию привычного «учебного» бардака Чонгук сразу понял, что какое-то время старший не появлялся в институте, вот только подробности вызнать не удалось. Юнги отделался общими фразами о том, что у Минхёка лучший друг оказался буйным, вот и понёсся, как узнал обо всей этой истории, защищать честь и задницу драгоценного своего. - Ничего страшного, Чонгукки. Эй, перестань смотреть на меня с жалостью, иначе выгоню! Даже тогда Юнги пытался шутить, и Чонгук позволял себе обманываться, потому что не хотелось верить и, если честно, знать о том, что происходит с хёном, когда рядом нет никого из тех, кто помог бы, поддержал и смог защитить. Что Чонгуку даст это знание? Только внутренние терзания и «я не могу ему помочь, что я за друг такой». Но теперь это пришло, это накрыло волной, снесло ураганом, разрушая все защитные барьеры, и Чонгук тычется лбом в больничную койку, сжимает чужую руку ещё крепче и жмурится, чувствуя, как вновь щиплет глаза. А под опущенными веками разрисованный искорёженный шкафчик, исписанный ехидными замечаниями, грязными фразочками, матом и пошлостями. Под опущенными веками безликая толпа, что ехидно скалится, и ропот, набатом отдающий в ушах. Мин Юнги - шлюха. Мин Юнги - педик. Мин Юнги - местная знаменитость, что отсосёт каждому желающему. Мин Юнги - легенда. - Что, тоже присунуть ему хочешь? Или личико ему смазливое подпортить? Так можно и пожалеть, его сегодня уже отделали, в туалете отсиживается, слабак. Чонгук помнит, как едва сдержался, чтобы не врезать скалящемуся ублюдку прямо посреди коридора, заполненного студентами и мелькающими профессорами. Чонгук помнит, как едва не приложил его ржущего дружка рожей о тот самый разве что не оплёванный шкафчик. Чонгук помнит, как нёсся на третий этаж, игнорируя вопли расталкиваемых людей, помнит, как дрожащей рукой толкнул дверь туалета на третьем этаже и взволнованно позвал по имени. Разводы крови на грязном кафеле и бессознательное тело возле последней кабинки навсегда отпечатается в памяти картиной в чёрно-бело-красных тонах. - Бесполезно пытаться что-то сделать, ты ведь знаешь, - после пытался вразумить бушующего младшего Хосок, удерживая того за плечи в коридоре больницы. - Ему и так сделали поблажку, позволив доучиться. Это грёбаное учебное заведение не последнее в списке лучших, и Юнги для них чёртово пятно на репутации. Они ничего не будут делать, не будут искать того, кто это сделал. Им легче выгнать его с концами, слышишь ты меня? Этого ты хочешь? Единственное, чего хотел Чонгук, это найти того, с кого всё началось, и уничтожить. Того, кто громко рассмеялся Юнги в лицо в ответ на признание, кто позвал своих дружков и с глумливой улыбкой рассказал им всё прямо на глазах Юнги. Того, из-за кого Юнги начали гнобить и избивать, пользуясь тем, что парень не мог дать отпор, ведь даже двое на одного уже много, а когда их больше... В своих мечтах Чонгук разбивал Минхёку голову об асфальт тысячу раз, вспарывал его живот ножом, выдёргивая кишки наружу, забивал ногами до харканья кровью и безразличных белёсых глаз выброшенной на берег дохлой рыбы, смотрящих в пустоту. В реальности парню повезло, что та компания ребят растащила их, не позволяя Минхёку добить его, но Чонгук не может не ухмыляться где-то глубоко в душе. Да, ему неслабо досталось, но ублюдка он отделал так, что можно зажаривать и подавать на стол. Отбивная готова, bon appetit. От кого: Хосок-хён. «Только стало ли тебе легче после этого? Стало ли тебе легче, Чонгук?». Нет, не стало. И не станет, пока Юнги не придёт в себя, пока Чонгук его не откормит, пока не научит вновь улыбаться. Чонгуку станет хорошо лишь тогда, когда они будут сидеть на диване дома у Юнги, и он будет обнимать старшего со спины, укутав того в плед и жарко дыша в макушку. Вот когда Чонгук будет действительно счастлив. Ну, возможно, повторное избиение Минхёка поможет продержаться ещё какое-то время, но Чонгук не идиот и рисковать больше не будет. Ему нужно дождаться Юнги и помочь встать на ноги, а не стать соседом по больничной койке. - И я дождусь, Юнги-хён, слышишь? - преданный взгляд на застывшее белой бездушной маской лицо и закушенная дрожащая нижняя губа. - Я дождусь.

|The...|