Fixed a defective

От кого: Хосок-хён. «Ну как он? Всё хорошо? Может, нужно что-то привезти?». От кого: Хосок-хён. «Чонгук прекрати меня игнорировать. Ты можешь нормально объяснить, что происходит?». От кого: Хосок-хён. «Чонгук, если ты сейчас не ответишь на звонок, я брошу все дела и приеду». Чонгук лишь хмыкает, ставит беззвучный режим на телефоне и откладывает его на столешницу. Ему некогда объяснять Хосоку очевидные вещи, некогда подбирать слова для тяжёлого разговора, некогда этот разговор проводить. Зная о том, что старший всё равно приехать не сможет, потому что заканчивает последний курс института и с головой погребён под кипой учебников, пособий и конспектов, Чонгук без зазрения совести игнорирует чужую истерику, превратившуюся в поток бесконечных сообщений, и возвращается к готовке. Рис, немного мяса, острый соус, свежие листья салата. Чонгук помешивает скворчащее на сковородке мясо, добавляет немного приправ и свободной рукой щёлкает кнопкой электрического чайника. От кого: Мама. «Чонгук, это переходит всякие границы! Ты не появляешься дома уже несколько дней и не отвечаешь на звонки. Что происходит? Во что ты вляпался? Немедленно подними трубку!». Взгляд цепляет светящийся экран телефона, из груди рвётся тяжкий вздох. Мать как всегда прицепилась из-за ничего. Чонгук написал, что всё хорошо? Написал. Чонгук на учёбу ходит? Ходит. Да, не ночует дома уже несколько ночей, не появляется на глаза, но какое ей дело? Он давно уже не пятилетний ребёнок, а совершеннолетний взрослый парень, который уж точно может позаботиться о себе. И не только о себе. - Чай, чай, чай... Я его точно где-то видел, - бормочет Чонгук, открывая все шкафчики подряд и копаясь среди попадающихся на глаза баночек. Парень не замечает, как на кухню безликой тенью проскальзывает хозяин квартиры. Юнги садится за стол и подбирает под себя босые ноги, стараясь дышать через раз. Запах еды вызывает тошноту, при одной только мысли о том, что придётся что-то пропихивать в желудок, к горлу подкатывает ком и вязкая солёная слюна собирается на языке, будто вот-вот вывернет наизнанку. Ветер, проникающий на кухню из приоткрытого окна, немного спасает, принося с собой запах запоздалой весны, мокрого асфальта, талого снега и холодной земли. Сонный взгляд скользит по мельтешащей возле плиты фигуре, по спине с выпирающими лопатками, по широким плечам и рукам с проглядывающимися нитями вен. Чонгук, занятый делом, идеальная картина для залипания, и Юнги пристраивает подбородок поверх скрещенных на столешнице рук, безмолвно наблюдая. - Ага, нашёл! Странное виляние задом в ритуальном танце победы заставляет едва заметно улыбнуться. В этом весь Чонгук, может радоваться даже такой мелочи. Хотя Юнги ей тоже рад, ведь если бы младший не нашёл этот чёртов чай, он мог умчаться за ним в магазин, и тогда квартира вновь наполнилась бы холодом и пустотой, теряя размытые цвета акварельных красок, которыми раскрасилась с приходом Чонгука. - Ты ведь знаешь, я не хочу есть. Голос негромкий, сиплый, поломанный. Чонгук резко оборачивается, осматривает с ног до головы и только после немного расслабляется, улыбается непринуждённо и кивает. - Знаю. Но у тебя такое состояние, хён, что ты не можешь знать, когда хочешь есть, а когда нет. Твой организм здорово потрёпан, врач велел кормить тебя по часам. - Меня всё равно стошнит, и все твои труды в итоге... - Нет, не стошнит. Я заварю тебе крепкий чёрный чай, ты выпьешь его после еды, и всё будет хорошо. Средство проверенное, Югём так поил свою сестрёнку, когда та болела, и её постоянно тошнило. Чай вяжет язык и нёбо, корень языка, и ты не почувствуешь себя плохо. Чонгук выглядит уверенным, улыбается ещё шире и вновь возвращается к готовке. Юнги замедленно кивает, хотя в этом нет надобности, и прикрывает глаза. С момента его выписки прошло уже две недели, только дела обстояли всё так же хреново. Единственным плюсом был перевод на домашнее обучение, и теперь единственное, что нужно было делать Юнги, это изредка появляться в институте и сдавать задания. Впрочем, многим профессорам всё можно было скинуть на почту, и это было огромным плюсом. Юнги не желал куда-то выходить, не желал видеть других людей и, если быть честным, вообще ничего не хотел, кроме как лежать в тёплой постели, сверля пустым взглядом потолок и осознавая свою слабость, беспомощность и жалкость. Вот только Чонгук не позволял, и от этого Юнги тоже чувствовал себя странно. После всего, что с ним случилось, после всего этого дерьма, обрушившегося на его голову, вера в добро как-то пошатнулась, но Чонгук суетится на его кухне, готовя завтраки, обеды и ужины. Чонгук ходит в аптеку за мазями и таблетками. Чонгук сторожит его сон и будит, заприметив на лице отпечатки снящихся кошмаров. - Хён, я не оставлю тебя, слышишь? Я буду рядом, - шептал Чонгук и покачивал, как маленького ребёнка, позволяя чужим слезам мочить футболку. Юнги странно и по-своему неловко. Он здесь хён, он должен оберегать и заботиться, он должен присматривать и опекать. Но сейчас всё, что от него осталось, это груда мяса с костями, и пустота в душе. Юнги не понимает, почему Чонгук продолжает цепляться за него, не понимает, почему тот просто не пойдёт наконец-то домой, не закроет за собой входную дверь. Чонгук стащил запасные ключи от квартиры и отказался их возвращать, Чонгук смазывает синяки и оставшиеся не затянувшиеся раны и ссадины мазью, а Юнги потом целый день чихает. Мазь пахнет просто отвратительно. Однажды они почти дерутся, и в том вина Юнги. Он заперся в ванной и не выходил слишком долго, а Чонгук надумал себе глупостей и начал ломиться внутрь. В его глазах был страх, жалость, сожаление и бесконечная тоска. Он смотрел на Юнги так, будто тот невероятно жалкий и слабый, ничего не может сам, и Мина накрыла истерика. Он кричал, рычал, матерился и бил, бил, бил, куда придётся. Чонгук не останавливал, лишь уворачивался от кулаков, метящих в лицо, а после в какой-то момент обхватил руками и рухнул прямо на пол, подминая под себя и крепко обнимая. В тот вечер Юнги уснул измотанный и зарёванный прямо на полу, а после старательно отгонял мысли о том, что без Чонгука действительно уже вскрылся бы, что без Чонгука ни за что не продержался бы так долго. - Всё готово, хён. Ты должен съесть всё, помнишь? А после сразу выпей чай. Если станет плохо, то ничего не поделать, но вдруг не станет? Тебе нужно питаться, чтобы набрать вес. Ты сейчас такой угловатый, что обнимать больно. Жуть. Чонгук морщит нос, ставит тарелки и кружки на стол, а после садится напротив. Он желает приятного аппетита, набивает щёки рисом и смотрит этим своим преданным щенячьим взглядом. Юнги не может отказать ему, как не мог никогда, благодарит негромко за труд и принимается есть. И вот оно, то самое ощущение, когда хочется выпить залпом стакан воды, а после проблеваться. В животе всё ноет и скручивает, в горле встаёт ком, мешая глотать, и Юнги в какой-то момент начинает едва ли не каждую ложку запивать глотком чая, потому что кажется, что иначе вывернет прямо на пол на глазах у Чонгука. Это не то зрелище, которое нужно лицезреть младшему, а ещё действительно стыдно за то, что труды парня будут напрасными. Чонгук готовил превосходно, и Юнги всегда требовал с него завтраки, если младший оставался с ночёвкой. Было классно сидеть за обеденным столом, наблюдать за крутящимся у плиты парнем, а после уплетать стряпню за обе щёки. Юнги помнит, было очень вкусно, но сейчас вкус не имеет значения, хочется просто выплюнуть всё обратно в тарелку и всё. - Я налью ещё чаю. О, и печенье. Чонгук начинает суетиться, достаёт сырные крекеры и наполняет чужую кружку чаем доверху. Юнги благодарит одним лишь кивком и отодвигает от себя тарелку, негромко сообщая о том, что разогреет и доест позже. Чонгук видит, там и половина не съедена, но не настаивает, убирает в холодильник, а после принимается за посуду. Пока он борется с мыльными тарелками, Юнги забирает кружку и уходит в гостиную, где привычно сворачивается клубком в углу дивана, накрываясь пледом. За окном наконец-то потеплело, иногда выглядывает сквозь тучи солнце, да и отопление ещё не отключили, но Юнги всё равно мёрзнет, постоянно. На ледяные ступни бесполезно натягивать носки, а пол с подогревом совсем не спасает. Чонгук с чужого бурчания обычно смеётся и говорит, что жирок нагулять надо, жирок согреет, но Юнги всегда был худощавым, и торчащие кости здесь совершенно ни при чём. Ну, разве что совсем немного. - Посмотрим фильм? Я скачал какую-то дребедень про призрачный корабль. В сети пишут, неплохой. Чонгук оказывается рядом как всегда незаметно, улыбается тепло и склоняет голову к плечу. Юнги знает, что выглядит отвратительно со своими отросшими скатавшимися в колтуны волосами и лицом трупа, и не понимает, почему младший так часто засматривается, почему на дне его глаз лучится тепло и нежность. С чего бы такая привязанность? С чего бы такие эмоции? Обычно на больных, подобных ему, смотрят с жалостью, снисхождением и надеждой на лучший конец. Чонгук ведёт себя так, будто ничего страшного не произошло, лишь изредка позволяя себе изучающие взгляды, пропитанные чем-то горьким, болезненным. - Включай. И даже не думай лезть ко мне обниматься. Ненавижу, когда ты липнешь, - ворчит Юнги и укладывается на подушку, обнимая её обеими руками. Врёт. Безбожно врёт, и Чонгук знает об этом. И получаса не проходит, как Юнги сначала прижимается к нему замёрзшими ногами, которые Чонгук тут же принимает растирать горячими ладонями, после переворачивается и пристраивает голову поверх его коленей, добиваясь пальцев, перебирающих пряди волос, а следом Чонгука уже заставляют сесть так, чтобы можно было откинуться спиной на его грудь. Обнимая льнущего к нему в поисках тепла Юнги, Чонгук вспоминает сообщение Хосока о душевном спокойствии и прячет улыбку в растрепанной макушке задремавшего в его объятиях старшего. Сейчас ему спокойно, очень спокойно. Да, он чертовски устаёт на занятиях, изводя себя переживаниями, касающимися Юнги и того факта, что тот совсем один дома, а после выматывается и дома, потому что готовит, прибирается, делает домашку и одновременно старается не выпускать из виду хозяина квартиры. Да, его друзья достают расспросами о том, не случилось ли чего, а мать обрывает телефон и, не получив ответа на звонки, закидывает гневными сообщениями, но Чонгук всё равно чувствует себя спокойным, счастливым и, наверное, на своём месте. - Эй, хён... Скажи честно, ты ведь хорошо себя чувствуешь, да? Ты не обманываешь меня больше? Ты обещал, что никогда не будешь больше мне врать. Если что-то болит, ты только... - Тише, мелкий. Не видишь, сюжет наконец-то начал закручиваться? Чонгук смотрит в экран телевизора, а после утыкается взглядом в макушку Юнги и обнимает старшего крепче, утыкаясь в итоге лбом в костлявое плечо, укрытое тканью безмерной чёрной худи. Дёргается слегка, когда чувствует пальцы в волосах, и притирается ближе, жмётся теснее, слабо улыбаясь, когда Юнги подаётся ему навстречу и свободной ладонью накрывает замок из чужих пальцев на своём животе. - Всё хорошо. Я... Мне не просто, ты знаешь. Я не думал, что всё зайдёт так далеко, не думал, что всё кончится подобным образом. Меня постоянно мутит, у меня болит голова, я периодически хочу лечь на пол и сдохнуть, и у меня болит всё тело, потому что половина синяков не сошла и не сойдёт ещё долгое время, но... Когда ты рядом, мне легче. Это всё неправильно, ты знаешь, это я должен заботиться о тебе, а не наоборот, но всё же... Ты помогаешь мне держаться, ты терпишь мои истерики, ты хранишь мой сон и покой. Я прекрасно знаю о том, что ты не пускаешь Хосока ко мне, пытаясь оградить от его нотаций, лекций и тяжёлых взглядов, и... Самое главное заключается в том, что ты от меня не отвернулся, Чонгук. И я ценю это, я ценю тебя и не думаю, что когда-нибудь смогу отплатить за всё это. - Ты можешь отплатить мне сейчас, хён... Голос дрожит, ладони становятся немного влажными и липкими. Юнги отстраняется и разворачивается, смотрит непонимающе, а у Чонгука сердце бьётся в горле и щёки горят огнём. Мин это всё замечает и слегка хмурится, теряясь в вариантах этой самой благодарности, заполонивших голову, вздрагивает, когда его тянут на себя за плечи. Чонгук сползает ниже, ложится на диван и пристраивает голову на подушку. Юнги наконец-то понимает, чего от него хотят, едва заметно усмехается и опускается поверх Чонгука, накрывая его своим телом, просовывая ладони под чужую спину и прижимая к себе. Чонгук сверху пледом накрывает и обнимает крепко. Он тёплый, даже горячий, и Юнги тычется холодным носом ему в шею, наполняя лёгкие едва уловимым запахом пота, ароматом сладкого одеколона и естественным запахом кожи. Тепло. Уютно. Безопасно. Юнги жмётся теснее и чувствует, как Чонгук прижимается щекой к его макушке, облегчённо выдыхая. «Надо же, так нервничал из-за такого пустяка», - про себя посмеивается Юнги и окончательно расслабляется в ставших родными объятиях. Чонгук же жмурится до звёзд под закрытыми веками, давит в себе улыбку и принимается поглаживать Юнги по спине. Он очень хотел, чтобы вот так, чтобы именно в такой позе, потому что теперь Юнги его тоже обнимает, и это бесконечно приятно. Парень понимает, что они вкладывают в объятия разные эмоции, разный смысл, и Юнги просто греется, чувствуя себя в безопасности, но это-то и есть главное. Рядом с Чонгуком Юнги чувствует себя хорошо, Чонгука он не отталкивает и не прогоняет, хотя если бы действительно захотел, без проблем выставил бы за порог, предварительно отобрав запасные ключи. И слова Юнги о том, что он ценит всё то, что Чонгук делает для него, заставляют в душе распускаться первые робкие весенние цветы. Чонгук знает, пройдёт немало времени, прежде чем Юнги придёт в относительную норму, но парень готов ждать. Он ведь дождался того момента, когда Мин наконец-то очнётся, значит дождётся и того дня, когда Юнги вновь начнёт искренне и открыто улыбаться.

|... End|