Я буду называть тебя Максин

**** В двенадцать часов дня Хлоя подъезжает к городской больнице Аркадии Бэй, заруливает на полупустую стоянку, паркуется, а потом несколько минут просто сидит, пытаясь унять бешено стучащее сердце. Рядом с ней лежит огромный букет лилий, снежно-белых, распространяющих по салону терпкий горьковатый аромат, и она смотрит на него с затаенным страхом. Она не знает, любит ли Макс лилии. Если на то пошло, она вообще первый раз в жизни собирается дарить девушке цветы, и она так долго и тщательно их выбирала, будто от этого зависит чья-то жизнь. И вот теперь ей банально страшно. Понравятся ли Макс цветы? Не решит ли она, что это слишком? Уместно ли навещать подругу в больнице с таким букетом? После трагических событий на маяке прошло три дня. Пока Хлоя обнимала бесчувственную Макс — потом врачам пришлось чуть ли не силой забирать Колфилд у Хлои, она никак не хотела отпускать ее — Дэвид вызвал полицию и скорую, а, когда они приехали, оказалось, что Фрэнк уже умер — и этот груз теперь будет всегда лежать на совести Хлои, ведь, спасая Макс, она совсем забыла о Бауэрсе, лежащем внизу с простреленной головой. И хотя медики, осмотрев его тело, сказали, что шансов у Бауэрса не было, Хлоя не поверила им. Это ее вина, что он погиб, ее и ничья больше. Фрэнк не обязан был идти с ней и помогать справиться с ректором, но он пошёл на чертов маяк и отдал свою жизнь за Макс и Хлою. И за Рейчел. Голос в ее голове звучит как голос Макс — он всегда звучит как Макс, и Хлоя привыкла к этому. Да, Бауэрс отдал жизнь за Рейчел, которую любил, а потому пошёл, чтобы выяснить правду о ее страшной смерти, вот только правду эту так и не узнал — не успел. Не узнал, какую чудовищную сеть сплел этот паук в обличье благообразного ректора престижной Академии и как долго ему удавалось оставаться непойманным, прикрываясь мертвым Нейтаном и посаженным в золотую клетку Джефферсоном. Макс увезли в больницу, у неё оказалось обезвоживание, ушибы от ремня, которым бил ее ректор, и лёгкое сотрясение мозга. Больничный мозгоправ, с которым Хлоя поговорила на следующий день, сказал, что психологически Макс в лучшем состоянии, чем можно было ожидать, и это радовало — Хлоя с трудом представляла себе, каково это — быть похищенной, а Макс пережила подобное дважды. Когда Хлоя осторожно поинтересовалась, можно ли забрать мисс Колфилд домой, психолог неопределенно покачал головой и начал расспрашивать о «родственниках» и «близких людях». Я ее близкий человек, вашу мать, самый близкий на свете, хотелось крикнуть Хлое, но она понимала — это ничего не изменит, и поэтому сдержалась. На следующий день после спасения из Сиэтла срочно приехали родители Макс — их поселили в той же гостинице «Штормы», в том же номере, где жила Макс, и теперь они навещали дочь каждый день, ухаживали за ней и уезжали лишь на ночь. Хлоя ни разу с ними не встречалась, но не потому, что не хотела, а чисто физически — она сама пришла к Макс всего один раз, сразу после госпитализации, когда Колфилд ещё была в отключке, посидела рядом, осторожно держа тонкое запястье и смотря на лиловый синяк возле нижней губы, на кончик красного рубца поперек ключицы, выглядывающий из-под больничной робы, долго молчала, а потом не выдержала и позвала: — Макс? Она не ожидала ответа, ведь Максин по самую макушку накачали волшебными успокоительными, и все же ей дико хотелось поговорить с Колфилд, а она просто лежала, как Спящая красавица, и не было принца, чтобы ее разбудить. — Когда я говорила про девушку, которую любила, — вдруг сказала Хлоя, не отрывая взгляда от бледных губ Макс. — Я тебя имела в виду, хиппи. Это ты — та девушка. Знаю, уже поздно, это нужно было сказать раньше, и ты не ответишь, даже если бы могла, но я должна была это тебе сказать. Просто должна. Пусть так, пусть ты меня не слышишь, но я хочу, чтобы где-то в глубине души ты об этом знала… Я люблю тебя и всегда любила. Наверное, с того момента, как я выскочила тебе под ноги в школьном коридоре, и вместо того, чтобы обидеться и разозлиться, ты засмеялась. Это был лучший звук на свете, и я бы все отдала, чтобы слышать его каждый день, но… Она наклоняется и легко целует Макс в щеку — даже сейчас ей страшно прикасаться к этим губам, вдруг Колфилд проснется? Да и принц из нее никудышный, если уж на то пошло… Выходя из палаты, Хлоя едва не глотает слезы. Навстречу ей по коридору идут мистер и миссис Колфилд, и Хлоя с быстротой циркового акробата прячется за какой-то автомат с газировкой. Она не хочет, чтобы ее видели родители Макс. Они никогда не любили Прайс, оно и понятно — панк с синими волосами, курит траву, татушка на всю руку — рядом с их нежной невинной дочерью. И Хлоя сомневалась, что даже после чудесного спасения Макс эти чертовы яппи изменят своё мнение. Высунувшись из-за автомата, она смотрит, как родители Колфилд входят в палату, и быстро покидает больницу. И вот теперь, спустя два дня, она, наконец, решается приехать. Сколько можно мучиться, думает она, Макс здесь, она здесь, они обе здесь, они еще молоды, вся жизнь впереди, и разве не заслужили они немного счастья? Так почему бы этому счастью не быть обоюдным и совместным? И Хлоя едет в цветочный магазин, покупает самые дорогие лилии — хотя не знает, любит ли их Макс — а потом сидит в машине, чувствуя себя одновременно глупо и жалко. Наверное, ничего из этого не выйдет, Макс просто посмеётся над ней, скажет — выдумала тоже, где ты была восемь лет назад, когда лишила меня девственности, а потом просто вытерла ноги о мои чувства, кто так поступает — ночью ласкает до умопомрачения, а с утра прячет глаза и делает вид, что ничего не было? А теперь у Макс есть жених, своя жизнь, Сиэтл, две выставки в год, квартира в центре, суши-бары, и зачем ей ты — провинциалка, владеющая автомастерской, смешно и глупо, но Хлоя все равно сжимает толстый мокрый букет правой рукой, затем извлекает его из машины и медленно идёт по стоянке к больнице. **** Громкий скандал, потрясший Аркадию, не сходит с лент новостей и экранов телевизоров: особенно если учесть, что ректор втянул в свои дела и полицию (Фелтона арестовали после показаний Макс). Оказалось, что в 2013 году он не только покрывал тёмные делишки Джефферсона и Нейтана Прескотта, но и требовал от них отдать «часть добычи» ему: и когда девушки, которых они фотографировали, были в отключке, ректор вовсю развлекался, раздевал их, избивал и бог знает что ещё: целая куча снимков голых студенток была обнаружена в его квартире. Фотографии Макс тоже оказались в этой куче. Джефферсон подтвердил участие Уэллса и полиции в преступлениях 2013 года, и его надежда на перевод в больницу для душевнобольных исчезла: уже была назначена новая дата суда, и ходили разговоры, что Марка ожидает пожизненное заключение в Вайтмуре. Дрю, портье из гостиницы, тоже был подкуплен ректором: но он явился в полицию сам, сообщил, что Уэллс платил ему за то, чтобы он подкладывал конверты, шантажируя отчислением из Академии, однако о содержимом конвертов он ничего не знал, просто боялся ректора, и его показания приобщили к делу, однако обвинение возбуждать не стали. Тщательно обследовав маяк, полиция выяснила также, каким образом ректору удалось устроить там место для похищения: оказалось, мэр знал, что Уэллс пользуется маяком в личных целях, но, поскольку все они пили из одного источника — состояния Прескоттов — никто не задавал лишних вопросов. Целое змеиное гнездо было таким образом разворошено, и Хлоя слабо представляла, на сколько лет может затянуться суд по этому делу. Ее вообще интересовало только одно. Макс. **** Хлоя Прайс ненавидит больницы. Для неё больница — место, где сконцентрировано страдание, и все, о чем она способна думать на пороге этого здания — это что она теряла всех, кто здесь оказывался. Уильям, Джойс… они умерли в этой больнице, отец на первом этаже, в неотложке, а мама — на третьем — в онкологии. Хлоя рада, что Макс лежит на втором этаже, где находятся выздоравливающие — слишком ярки воспоминания о жутких палатах, где умирающие люди отчаянно цепляются за жизнь, а воздух наполняют стоны и хрипы вкупе с ужасным запахом близкой смерти. Она нажимает кнопку лифта, прижимает к себе огромный неудобный букет, вслед за ней в кабину забегает молодая медсестра, очень симпатичная, рыжая, в белом халате, бросает заинтересованный взгляд на лилии, чуть заметно улыбаясь, и Хлоя вдруг ощущает что-то вроде надежды. Может, у неё ещё есть шанс? Может, Макс не станет отталкивать ее, как сделала это Хлоя тем роковым утром после их единственной ночи? Медсестра выходит на втором этаже вместе с Хлоей, шагает до стойки дежурной, приветствует ее и о чем-то смеётся, глядя вслед Прайс. Хлоя поудобнее перехватывает букет и останавливается перед дверью палаты двести пять. Ее сердце бьется так сильно, что, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди. Никогда ещё ей не было так страшно, даже когда она бежала по лестнице маяка, не зная, жива ли Макс. Боковым зрением Хлоя улавливает пристальные взгляды любопытных медсестричек, и это побуждает ее толкнуть дверь. И застыть на пороге. Макс лежит в кровати, в полном сознании, улыбается, а рядом с ней стоит высокий молодой человек в джинсах и светлом джемпере, и Хлоя не успевает даже выдохнуть — ее словно пригвождают к месту, ледяная волна бежит вниз по позвоночнику, и Хлоя чувствует, что рассыпается на части. Взгляд Колфилд падает на нее, и улыбка тут же гаснет. Молодой человек тоже оборачивается, глядя на незваную гостью, он именно такой, каким Хлоя его представляла: типичный яппи из Сиэтла, высокий, богатый, ухоженный до невозможности, рукава кашемирового джемпера закатаны до локтей, обнажая мускулистые руки, на одном запястье сверкает Ролекс, на пальце другой — простое обручальное кольцо. Он смотрит на нее с оттенком легкого удивления: на пороге стоит худая девушка с синими волосами (утром она покрасила их, чтобы скрыть отросшие корни), неловко прижимающая к себе огромный букет белых лилий, голубые глаза горят странным огнём, то ли яростью, то ли ненавистью, и вот Макс, опомнившись первой, прерывает неловкое молчание, широко и ненатурально улыбаясь: — Хлоя! Ты пришла! Прайс молча закрывает дверь, опустив букет вниз, и головки цветов касаются пола, но ей уже все равно. — Иди сюда скорее, — поспешно говорит Макс и смотрит на нее с затаенной радостью и легким страхом: лицо у Хлои совершенно чужое, будто она пришла к случайной знакомой. — Хлоя, это мой… это Стивен, он приехал из Сиэтла вчера вечером… А это Хлоя Прайс, подруга детства, я тебе рассказывала про неё… Глядя на раскрасневшееся лицо Максин, Хлоя думает, что она выглядит неплохо. Ну конечно, приехал жених, вот и щеки порозовели, губы налились розовым блеском, глаза сверкают, даже синяк замазала чем-то, вот и ответ на все твои вопросы, Прайс, вот и ответ… Стивен немного удивлённо пожимает протянутую руку Хлои и говорит: — Добрый день… Хлоя молча кивает. Букет она все также держит, опустив цветами вниз, потом вспоминает про него и поднимает, мучительно краснея от стыда: — Я тебе тут цветы принесла… — Спасибо! — Макс протягивает руку, но Прайс стоит слишком далеко. — У Макс аллергия на лилии, — говорит Стивен с лёгким раздражением: слишком уж злобно эта татуированная девица на него смотрит. Колфилд продолжает тянуться к букету и возражает, пытаясь сгладить бестактность жениха: — Нет, это не так. Конечно, небольшая аллергия есть, но я потерплю… Спасибо, они прекрасны, Хлоя… Она, наконец, забирает букет у мрачной Хлои, прижимает его к себе и смотрит поверх белых цветов с тем самым выражением, с которым очнулась на маяке в ее руках — так, будто Хлоя Прайс лучшее, на что когда-либо смотрели ее глаза. Только теперь это причиняет слишком сильную боль — потому что никого уже не спасет и ничего не исправит. — Стивен, ты не мог бы сходить и принести вазу? — Обращается Колфилд к жениху. — У дежурной медсестры есть, я знаю… Он кивает, бросая недоверчивый взгляд на Хлою, и выходит. Девушки остаются одни: прижимающая к себе букет Макс и Хлоя, отошедшая к окну. Внизу на парковке она видит свой Кадиллак. — Спасибо за цветы, — еле слышно говорит Макс, и хриплый шёпот как ножом режет слух Прайс. Ректор душил ее галстуком, и оттого голос Колфилд, и без того скрипучий, звучит еще более искаженно. Она дергает плечом. — Это было глупо. — Вовсе нет, — возражает Макс. — Мне правда очень приятно. Хлоя все также стоит спиной и молчит. Потом резко оборачивается. — Когда тебя выписывают? На лицо Макс находит какая-то тень, уголки губ печально опускаются. — Завтра утром. Стивен, он… приехал… Хлоя холодно улыбается. — Чтобы забрать тебя, ясно. Тогда, выходит, я зря приперлась. Повисает неловкое молчание. Макс смотрит в полные боли глаза Прайс, которая, сунув кулаки в карманы, качается на носках, и ничего не говорит. — Ладно, — Хлоя пожимает плечами. — Я думала… мне казалось… ладно, неважно… — Что ты думала? — Приподнимается Макс, и в глазах ее мелькает надежда, но тут хлопает дверь и входит Стивен с вазой в руке. Он как будто чувствует, что прервал нечто важное, скользит взглядом по напряженной фигуре Хлои, по Макс, стиснувшей букет, и, фальшиво улыбаясь, говорит: — Вот, дорогая… Макс словно его и не слышит. Она во все глаза смотрит на Хлою, которая, стиснув зубы, сверлит Стивена взглядом. — Ну, раз все хорошо, я пойду тогда, — неестественно бодрым тоном говорит Хлоя, будто очнувшись. — Ты же только пришла, — в голосе Колфилд слышатся нотки отчаяния, и Стивен с удивлением смотрит на нее. — Да у меня дел по горло, я совсем мастерскую запустила. Сама понимаешь… В общем… желаю удачи… Она не смотрит на Макс, коротко мотнув головой, что должно символизировать прощание, пожимает руку Стивену и выходит. Все кончено. Глупая, глупая, глупая Прайс. Что ты возомнила? Что Колфилд бросит все и станет твоей? Что после всего, что ты сделала, она откажется от жениха и возможности жить нормальной счастливой жизнью? Что захочет простить тебя за всю боль, что ты ей причинила? Хлоя с размаху бросает себя в машину, сжав зубы так крепко, что больно челюстям, и смотрит сквозь лобовое стекло на равнодушные окна больницы. **** Она соврала Макс. Ни в какую мастерскую ей не нужно. Она не хочет никого видеть, и тем более Джастина, который начнёт приставать с расспросами — он знает про лилии, про то, что Хлоя поехала в больницу и зачем она туда поехала, и говорить сейчас про Стивена и Макс она просто не в силах, поэтому Хлоя едет домой, закрывает все двери и занавешивает окна и достаёт из шкафа бутылку с виски. Кто сказал, что нельзя напиться до того, что тебе становится все равно? Очень даже можно, и можно чувствовать счастливое онемение, и даже немного начинает казаться, что она с этим справится, вот только заснуть никак не удается, и Хлоя сворачивается в клубочек на холодной разоренной постели, сжимая подушку так, словно она живое существо. Лишь на следующий день к вечеру ей становится лучше, и Хлоя заставляет себя встать. За окном — теплый солнечный вечер, розовый закат, откуда-то доносятся крики детей и стук бейсбольного мяча о биту. Все как обычно, все на месте, и Хлоя Прайс опять одна, и в этом опять нет ничего нового. Нужно успокоиться, взять себя в руки, ответить на пропущенные звонки — телефон периодически подолгу вибрирует, но она даже не подходит к нему — а потом умыться и начать жить заново. Без Макс, без надежды, в одиноком пустом доме, где уже никогда не будет никого, кроме неё самой и воспоминаний о прошлом, тяжелых и горьких… Хлоя умывается, собирает разбросанные бутылки, потом спускается вниз, держа в руке мешок с мусором, и тут в дверь стучат. — Черт, — шипит Прайс, понимая, что это, скорее всего, Джастин, что с одной стороны неплохо — компания не помешает, а выпить Уильямс любит, а с другой стороны — говорить о Колфилд, которая уже, скорее всего, в Сиэтле, это значит раздирать только затянувшуюся рану, и она не уверена, что с такого похмелья ей удастся держать себя в руках. — Чертов Уильямс, проваливай на хрен! — Ворчит Хлоя, открывая дверь, и тут же превращается в соляной столб. Макс стоит перед ней на пороге, худенькая и хрупкая, в своих любимых джинсах и простой черной футболке, и ее глаза полны тем самым светом, который делает Хлою беспомощной, лишает ее сил и отваги, успокаивает и примиряет со всем миром. Только Макс может утихомирить буйство Хлои, только она, взглянув лишь однажды, останавливает торнадо, которое бушует внутри Прайс, и теперь — Хлоя видит это — она выходит сражаться с этим торнадо голыми руками, не вооруженная ничем, кроме своего кровоточащего сердца. — Ты же должна уже быть на полпути в Сиэтл, — устало говорит Хлоя, прислонившись к косяку. Макс кивает: — Не пригласишь войти? Прайс молчит, потом скрещивает руки на груди и отстраняется. На ней ее любимая растянутая майка, висящая на острых плечах, широкие шорты, лицо усталое и бледное, и Макс думает, что, наверное, Прайс не спала уже несколько дней. — Так что насчёт Сиэтла? — Безразлично спрашивает Хлоя в гостиной, где Макс сразу замечает и бутылку виски, стоящую на журнальном столике, и пепельницу, полную окурков, и беспорядок. Она подходит к Хлое. — Я не уехала, — тихо говорит она, борясь с желанием положить руки ей на плечи и ощутить себя обхваченной со всех сторон этими тонкими гибкими узами, которые единственные на свете дают ощущение покоя и тепла. — Я вижу, — хмыкает Хлоя и смотрит в окно. Макс подходит ещё ближе. — Я осталась, понимаешь? Взгляд Хлои все такой же колючий, вся она — сплошное отрицание, множество «не», заключённых в форму длинного тела, запаянных в изломе тонких стиснутых губ, судорожно сжимающихся пальцев рук. — Понимаю, — говорит вдруг Прайс презрительно и кривится. — Ну и что? Она видит, как меняется лицо Макс: как надежда, которой светятся эти серые прозрачные глаза, сменяется болью, и стискивает зубы, чувствуя металлический привкус во рту. — Я… — Макс нервно смеётся, но тут же осекается. — Ладно… Я кое-что хотела сказать тебе. Она подходит к Хлое совсем близко и смотрит в мрачное лицо. — Хлоя Элизабет Прайс, пойдём со мной, пусть я даже ничего не могу тебе обещать… Сказать, что Хлоя потрясена — значит ничего не сказать, и первые секунд десять она только моргает и смотрит на светящееся надеждой лицо Колфилд. Потом сдавленно спрашивает: — Откуда ты…? Как ты…? Макс едва заметно улыбается, скользя взглядом по ее уставшему истончившемуся лицу. — Я слышала тебя в больнице, — говорит она мягко. — Я не спала… Она делает движение вперёд, будто хочет обнять Хлою, но та резко отшатывается, пятится и заходит за обеденный стол, касаясь его кончиками пальцев. — Нет, Макс, — качает она головой. — Теперь уже слишком поздно. Я больше не вынесу этого. У меня просто не осталось сил. Знаешь, когда я вчера ехала в больницу, я думала… Я была готова на все, понимаешь, а потом увидела его и тебя… вас вместе, и… Я не смогу, Макс… Больше не смогу… Она видит, как по измученному лицу Макс бегут слезы, но упрямо отворачивается, суёт руки в карманы, прямые плечи, закушенная нижняя губа — Хлоя приняла решение. И Макс сдаётся. — Я просто… — Говорит она уже в дверях, и Хлоя упрямо задирает подбородок, чтобы не сломаться прямо здесь, на ее глазах. — Просто хочу, чтобы ты знала… Я не уеду… больше никогда не уеду. И если когда-нибудь тебе что-нибудь понадобится… что угодно… знай, что я всегда рядом, я здесь, пусть ты даже меня и не видишь… Ее голос срывается, и Макс выходит, прикрыв дверь с легким глухим ударом. Хлоя стоит пару секунд, кусая губы, а потом отпускает обхватившие себя руки. — Да черт возьми, твою мать! — Орет Хлоя и бросается вслед. Она догоняет Макс на подъездной дорожке: медленный усталый шаг, опущенная голова — обхватывает сзади, прижимая к себе, и тут Колфилд не выдерживает, громкое рыдание вырывается у неё из горла, она оборачивается, с отчаянием обнимает Прайс, прячет лицо у неё на шее, и Хлоя чувствует, как отпускает, уходит страшная тяжесть, придавливавшая ее к земле, как глаза наполняются слезами, как судорожно дышит Макс в ее объятиях, и плачет, и до боли стискивает плечи, и нет ничего лучше, чем утешать ее, такую хрупкую, маленькую, ощущать ее запах и не верить в это… — Ненавижу тебя, — Макс обнимает ее ещё крепче. Хлоя отстраняется, подцепляет пальцем подбородок, поднимая прекрасное заплаканное лицо, заглядывая в глаза. — А я люблю тебя, — говорит она, улыбаясь сквозь слезы. — Я всегда любила тебя, Макс, и всегда буду любить. Мне нужно было сказать тебе это давным-давно… И Макс кивает, утыкаясь лицом ей в плечо, и позволяет увести себя в дом, и уже потом, там, сидя на диване, прижимая Колфилд к себе, Хлоя спрашивает, пряча за легкостью тона серьезность своих чувств: — А как же мистер Ролекс и твои родоки? Макс слегка вздрагивает, вжимаясь лицом в шею Хлои, мягкие волосы щекочут ей щеку, лезут в нос, но Прайс не отстраняется, уверенная, что это сон, который может кончиться, едва сделаешь резкое движение. — Стивен сегодня утром уехал домой… Хлоя отклоняется, глядя в спокойное бледное лицо Колфилд. — И что ты ему сказала? Макс поводит плечом. — Сказала, что мое место здесь. И родителям тоже. — Сумасшедшая, — бормочет Хлоя, зарываясь лицом в ее волосы. **** Ночью Хлоя просыпается от тихих глухих стонов. Сначала ей кажется, что это просто кошмарный сон, призрачная греза, а потом, полежав пару минут в темноте, она вспоминает безумные, неправдоподобные события вечера и понимает, что это стонет Макс. Беспомощные тихие звуки несутся со второй половины кровати — вчера они легли спать рано, обе почувствовав неимоверную усталость, Хлоя только приняла душ и переоделась, а, когда она вышла, Макс уже спала в ее постели, трогательно положив руку под щеку, и это было так прекрасно, что Прайс села на край кровати и долго смотрела на нее, а потом легла рядом и мгновенно уснула. И вот теперь Макс стонет во сне, мечется и шарит руками по одеялу, а вокруг темно, как в склепе: на часах почти два. — Черт, — Хлоя обругивает себя за бездействие, придвигается к лежащей рядом девушке и легонько зовет: — Макс… Жалобные стоны не прекращаются, они рвут Хлое сердце, и она трясет мечущуюся Макс за плечо. — Эй… детка… проснись… Но Колфилд не просыпается, вместо этого она вдруг поворачивается к Хлое, обхватывает ее за шею и прижимается всем своим дрожащим телом. — Помоги мне… — бормочет Макс, и Хлоя едва удерживается от слез. Сколько же ночей до этого она вот так просила о помощи, а Хлои не было рядом, чтобы обнять ее?  — Помоги мне… Хлоя… — Я с тобой, детка, я с тобой, — шепчет Хлоя, крепко обнимая Макс, и та, наконец, затихает, уткнувшись лицом в ее шею и сцепив руки на талии. Спустя некоторое время Прайс засыпает, продолжая прижимать к себе Макс, а просыпается спустя неопределенное время от того, что Макс мягко целует ее в шею, а рукой поглаживает живот. Хлоя вдруг понимает, что она на грани оргазма — и это так необычно, что поначалу она просто лежит, пытаясь свыкнуться с бешеным возбуждением, какого давно не испытывала. Видимо, Колфилд уже давно проснулась и стала ее гладить, потому что Хлоя ощущает лишь дикие толчки крови между ног и в висках, и она гадает, как это у Макс хватило смелости вот так ее разбудить. Прежняя Макс никогда бы не решилась на такое, и от осознания, что все это теперь ее, что ей не нужно сомневаться и спрашивать, доводит Хлою до исступления. Эти два пробуждения так отличаются одно от другого: Хлоя думает, что могла бы и привыкнуть просыпаться от ласковых поцелуев. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, и она лежит тихо-тихо, пока Макс своими неопытными исследованиями сводит ее с ума. Рука скользит ей под футболку, и Хлоя выгибается от удовольствия. Губы Макс продолжают целовать ее шею, подбородок, находят рот, и Хлоя отвечает на поцелуй: жадно, торопливо, чувствуя, как улыбается та, которую она так отчаянно целует. — Проснулась? — Шепчет Макс. От неё пахнет лилиями, свежестью и кокосовым шампунем, и ощущения почти такие же, как в воспоминаниях — только гораздо более сильные, потому что все это наяву. — Что ты задумала? — Хлоя чувствует, как руки Макс ловко стаскивают с неё футболку. — Я хочу любить тебя, — шепчет Макс, целуя ее шею. — Это было так давно… я не могу больше ждать… Острое чувство счастья, всепоглощающее и огромное, вдруг пронзает Хлою, и она едва сдерживается, чтобы не накинуться на Колфилд, желание, сдерживаемое годами, вдруг оказывается невыносимым, но воспоминания о случившемся в гостинице останавливают Хлою, не дают ей отпустить себя. Макс, будто понимая, что она ощущает, целует ее ещё более жарко, шепчет что-то, прижимается теснее, покусывает ключицы, а потом опускается ниже, и Хлоя чувствует, как мягкие губы оказываются на соске, обволакивая его влажной теплотой. Это так интимно, так потрясающе чувственно — и Хлоя громко вздыхает — а Макс, которая словно знает, что она делает, довольно смеётся и переходит ко второму соску. — Черт, хиппи… — Хлоя выгибается под ней, запускает пальцы в каштановые волосы, ее бёдра приподнимаются в отчаянной попытке получить желаемое: только теперь она спрашивает себя, как можно было жить так долго без Макс и ее поцелуев? Темнота, горячая кожа Хлои, которая будто пылает изнутри — все это заводит неимоверно, и Макс, которая никогда в жизни не делала ничего подобного, не сомневается ни минуты: она покрывает поцелуями живот Хлои, чувствуя пальцы, которые сжимаются и разжимаются в ее волосах, и ей немного страшно, но Прайс так выгибается и так громко вздыхает, что Макс решается идти до конца. На Хлое все ещё остаются шорты, и Макс, опустившись на колени между ее ног, осторожно берётся за резинку, давая понять, что она собирается делать. Хлоя, приподнявшись на локтях, искаженным от страсти голосом хрипло шепчет: — Ты уверена? В темноте Макс различает ее горящие огнём глаза, худые плечи, острые напряженные соски. — Ни в чем я ещё не была так уверена, — отвечает она и решительно дергает вниз Хлоины шорты. Прайс длинно и отчаянно стонет, запрокидывая голову на подушку, Макс целует ее живот, выступающие тазовые косточки, приближаясь к тому месту, где все изнывает в предвкушении ласки, и само осознание этого — что Макс там, что сейчас она… заставляет Хлою чуть ли не потерять сознание. Колфилд обхватывает ее бедра руками, ложится, обжигая поцелуями кожу, а потом Хлоя ощущает горячее дыхание на том самом месте, где она наиболее чувствительна, и стонет ещё громче. Макс улыбается, а затем ее язык скользит в Хлою, и это лучшее, что Прайс испытывала в жизни — неопытная Колфилд нежна и требовательна одновременно, она упивается ощущением Хлои на своих губах, она трогает, ласкает, водит языком, и громкие стоны Хлои подтверждают, что она все делает правильно. Грань, за которой Хлоя рассыпется на части, уже совсем близко, но Макс все время сбивается, прохладные бёдра Прайс то стискивают ее голову, то расслабляются, и она слышит подавленный вздох сверху: — Макс… Пальцы… Не отрывая губ от Хлои, Макс входит в неё двумя пальцами, и почти сразу ее старания увенчиваются успехом — с громким стоном Хлоя приподнимается, стиснув ее голову, а потом падает на спину, содрогаясь от удовольствия. Макс кладёт голову на ее прохладный живот, пальцы все ещё внутри, на губах горит вкус Хлои, и она лишь теперь понимает, что дико возбуждена сама, хотя к ней даже ещё не прикасались. — Хиппи… — тяжело дыша, шепчет Хлоя. — Где ты такому научилась? Макс улыбается и гладит нежной щекой ее кожу. — Понятия не имею… Но я хочу делать это снова и снова… Приподнявшись, Хлоя берет ее за плечи, подтягивает к себе и горячо целует. — Ты потрясающая, — говорит она в перерывах между поцелуями. — Я все жду, что сейчас вот-вот проснусь, ведь не бывает, чтобы всегда было так хорошо. Макс кладёт тонкие пальцы на ее губы, останавливая этот поток речи. — Молчи… — Говорит она серьезно. — Мы заслужили это… жизнь должна нам за все эти тринадцать лет… Потом, не выпуская Прайс из объятий, она дотягивается до прикроватной тумбы и включает лампу. Хлоя подслеповато щурится после темноты, разглядывая припухшие губы и сверкающие огнём глаза. Макс возбуждена — это видно по ее лицу, по тому, как она прижимается всем телом, по прерывистому дыханию. И Прайс чертовски уверена, что она может удовлетворить эту просьбу прямо сейчас. — Ты чего это? Раньше свет тебя смущал… — Выключить? — Спрашивает лукаво Колфилд. Хлоя смотрит на нее так, будто видит впервые. — Раньше ты стеснялась, хиппи… Макс смеётся. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Хочу видеть тебя, когда ты… Хлоя наклоняется и скользит языком по ее губам. — Когда я… что? Макс берет ее руку и кладёт себе на грудь, ощущая, как длинные пальцы нежно сжимают мягкое полушарие. — Когда ты меня ласкаешь. Хлоя перекатывает ее на спину, нависает сверху и смотрит в серые светящиеся глаза. — О да, хиппи, я тоже хочу смотреть на тебя, — улыбается она и слышит в ответ счастливый вздох. И уже потом, когда Хлоя берет Макс, упиваясь ощущениями, видом запрокинутого лица, закушенной нижней губы, стонами, она ритмично двигается, давая Колфилд возможность почувствовать все, не торопясь, растягивая удовольствие, она доводит ее до края, а потом останавливается, улыбаясь, и, наконец, слышит сдавленное: — Ты мучаешь меня, Прайс… Наклоняется, целуя мокрые веки, покрасневшие от удовольствия щеки: — Хиппи… ты такая… у меня слов нет… И вдруг Макс открывает глаза, подаваясь бёдрами вперёд, и пальцами Хлоя ощущает первую дрожь в жаркой глубине ее тела: — Назови меня Максин… — Что? — От удивления Хлоя замирает, а Колфилд порывисто хватает ее за руку, сдавливает запястье, заставляя двигаться дальше. — Назови… меня… Максин… Бешеный прилив удовольствия волной несётся куда-то в низ живота, и Хлоя шепчет, прикусывая плечо Колфилд: — Максин… моя Максин… — О Господи, да, — Макс кричит, сжимаясь вокруг пальцев Хлои, и это воистину самое странное, что произошло за последнюю неделю, даже учитывая безумного ректора на маяке и то, что Колфилд осталась с ней навсегда. А потом, когда они уже лежат рядом, гладя друг друга по влажной коже, Хлоя вдруг поворачивается к засыпающей Макс и спрашивает, хмурясь: — И что это было? — Что? — Макс, встрепенувшись, открывает сонные глаза. Рубцы на ее коже побледнели, и выглядят как розовые полосы, и Хлоя касается гладкого плеча, прослеживая самый длинный след. — Ну… назови меня «Максин» и все такое… ты же ненавидишь это имя… Засыпающая Колфилд сладко улыбается. — Всю прошедшую неделю ты меня дразнила этим именем и додразнилась до того, что меня это стало возбуждать… ты просто была такая строгая, когда называла меня «Максин», что я… У Хлои перехватывает дыхание, но она лишь фыркает и ложится на спину, закидывая руки за голову: — Маленькая извращенка. **** Два дня спустя они обедают в «Двух китах», и Макс говорит, что ей нужно уехать в Сиэтл. Хлоя чуть не давится рагу, так резко она вскидывает голову и застывает, глядя в безмятежное лицо подруги. — Что? Макс пожимает плечами. Сегодня она надела футболку Прайс, и из широкого ворота высовывается худая ключица и часть загорелого плеча — погода наладилась, и солнце уже успело позолотить ее кожу. — Хлоя, у меня там вещи, я же не могу все время носить твою одежду, да и надо решить что-то с квартирой… Потом еще Рой звонил по поводу выставки… И вообще, я иногда буду уезжать, мне тоже нужно зарабатывать… Она замолкает, глядя в изменившееся лицо Хлои. Два дня они не вылезают из постели, лаская друг друга и доводя до изнеможения, и это ощущается как нечто постоянное, будто так было и будет всегда, и Хлоя вдруг воочию наблюдает вторжение грубой реальности в ее глупые мечты. Конечно, это не могло продлиться долго. Так хорошо вообще не бывает, и, возможно, Макс передумала и теперь она хочет вернуться к Стивену? Два дня бесконечных занятий любовью, возносящих куда-то на седьмое небо — не слишком ли это много для одной человеческой жизни? Она хмурится и молчит, а потом смотрит на Макс холодными голубыми глазами. — Какая-то проблема? — Спрашивает Колфилд, сдвигая каштановые брови. Хлоя мотает головой. — Нет, конечно, никаких проблем. Но проблема есть, и на рассвете они продолжают этот разговор — после того, как Хлоя возвращается из автомастерской, они опять занимаются любовью, а потом Макс кладет на стол распечатанный электронный билет на поезд до Сиэтла, и Прайс сразу приходит в состояние подавленного бешенства. — Хлоя, что такое? — Спрашивает Макс, садясь на кровать со стаканом воды, но Хлоя угрюмо молчит, завернувшись в простыню. Вид у неё злой и нервный, но это не пугает, а трогает до слез… — Я же вернусь, — мягко говорит Колфилд, касаясь ее обнаженного плеча, и тут Прайс как прорывает: — Я не первый раз эту фразу слышу! Откуда, откуда тебе знать, каково это — оставаться на вокзале, глядя, как уезжает поезд и увозит все, что составляет смысл твоей жизни? Откуда тебе знать, что такое ждать годами, ждать бесплодно и знать, что тот, кого ты так любишь, не вернётся? Откуда тебе знать, чертова Колфилд, ты только что стала моей, и я не знала, что можно за два дня так привыкнуть к твоему дыханию в моей постели, что без него, кажется, и заснуть будет невозможно! Она уворачивается от нежного прикосновения и ложится спиной к Макс. — Ты два раза уже уезжала навсегда, и почему я должна думать, что этот раз будет другим? Макс прижимается к ней сзади и целует в шею. — Потому что в этот раз все по-другому… В этот раз, я знаю, ты будешь меня ждать… Внутри у Хлои все плавится от этих слов, но она движением плеча стряхивает руку Макс: — Может, и не буду… Езжай в свой Сиэтл, пожалуйста… скатертью дорога… И оскорбленно оборачивается, услышав звонкий смех Колфилд. Макс смотрит на нее с такой любовью, что сердце Хлои делает кульбит: — Какая же ты глупая, Хлоя Элизабет Прайс… **** Утром Хлоя просыпается одна в кровати. Несколько минут она лежит, вслушиваясь в чуткую тишину пустого дома, понимая, что Колфилд уехала утренним поездом, и отчаянно желая ошибаться. Подушка рядом пахнет как Макс — и Хлоя зарывается в нее лицом, жадно дышит этим ароматом, а потом открывает глаза, глядя на свою комнату так, будто видит впервые. Футболка, которую надевала Макс, лежит на стуле, рядом недопитый стакан воды, окно открыто настежь — Колфилд любит свежий воздух по утрам, а еще ей нравятся звуки этого квартала — крики мальчишек, гудение поливальных систем, шелест шин по асфальту. Весь дом полон ею — и Хлоя спрашивает себя, как один человек может вмещать столько счастья, сколько вмещает сейчас она, и улыбается, гладя рукой подушку Макс. Рядом, на тумбочке, записка — и Прайс заставляет себя сначала умыться и одеться, а потом, внизу, налив кофе, садится и разворачивает сложенную вчетверо бумажку. Хлоя Прайс, ты все еще храпишь. Я люблю тебя. Я вернусь.