Я буду называть тебя Максин

Пить. Воды. Макс в неудобной, неестественной позе лежит на полу, руки связаны за спиной, и все, что она ощущает — это страшная жажда, от которой язык во рту становится огромным и неповоротливым, горло горит, и кружится голова. Она не понимает, где находится, перед глазами стоит туман, но безумное желание пить заставляет ее приподняться и осмотреться вокруг. Что происходит? Где она? Макс пытается встать, но сил нет, и все, что ей удаётся — это, скрючившись, приподняться, опираясь связанными руками о пол. На ней почему-то длинное красное платье, измятое и грязное, но она точно знает, что никогда такого не покупала, ноги босы, все тело болит, но главное — вокруг темнота, и совершенно непонятно, где она находится. За маленьким окном под потолком еле слышно стучит дождь, и девушка напрягает зрение, пытаясь рассмотреть помещение, в котором оказалась, но видит лишь пустоту и неясные очертания стен. — Эй! — Кричит она, напрягая последние силы. — Кто-нибудь? Есть здесь кто-нибудь? В ответ — тишина. Макс чувствует, как холодеет у неё под ложечкой, потому что догадывается, что все очень плохо. Она лежит связанная в незнакомом помещении, и это значит, что тот, кто притащил ее сюда и кто может услышать ее крики, придёт вовсе не для того, чтобы помочь. Сколько времени и какой сейчас день? Макс перекатывается так, чтобы можно было подняться, неловко сгибается, подтягивая к себе ноги, затем титаническим усилием встаёт на колени. От этого голова начинает кружиться, и несколько секунд Макс пытается удержаться в вертикальном положении, но добивается лишь того, что к горлу подступает едкая тошнота, и ее рвёт прямо на пол. Жуткие болезненные спазмы в пустом желудке сотрясают ее несколько минут, грудь в районе солнечного сплетения жжёт так сильно, что Макс стонет от боли, но организм продолжает исторгать из себя едко пахнущую желчь, а ощущение сухости во рту усиливается во сто крат. Пить, как же хочется пить… Хотя бы глоток воды, господи… Макс отползает подальше от лужи, образовавшейся на полу, который она уже смутно различает. По ее ощущениям, она находится в довольно большом помещении и явно не в городе — из окна не доносится ни звука, кроме стука дождя и завываний ветра. Если бы ей только удалось встать, она могла бы сориентироваться, но дикая слабость и скрученные за спиной руки не дают подняться, и, отчаявшись, девушка обессиленно падает на пол, прижавшись горящей щекой к щербатому полу. Хоть бы вспомнить, как она здесь оказалась! Макс судорожно напрягает память, но почему-то все, что она видит перед своим внутренним взором — это лицо Хлои перед тем, как та ее поцеловала в номере «Штормов». Хлоя. Где ты, почему ты бросила меня? Почему не пришла, когда ты так нужна? Сидишь себе в «Двух китах», пьёшь кофе и горько усмехаешься, когда накатывает мысль о бывшей лучшей подруге, приехавшей на три дня. Ну, приехала, попытались что-то восстановить, создали пару неловких ситуаций, ничего — посаднит и пройдёт. Так? И Макс совсем по-детски скулит, чувствуя, как слезы текут по щекам, как горит пересохший рот, а голова пухнет в тяжелом дурмане. Никогда ещё, даже у Джефферсона в проявочной ей не было так худо: там она не верила, что умрет, потому что ей было девятнадцать лет, а в девятнадцать не умирают, не умирают те, кто любит и любим, и она знала, что ее спасут, а теперь кошмар повторяется, и надежды больше нет. О Хлоя… прости… я не смогла… не смогла все исправить… Она съеживается в комок на полу, подтянув ноги к груди, и думает о том, какие мучения ей предстоит испытать перед смертью. В том, что она умрет, у Макс теперь нет ни малейшего сомнения, потому что второй раз спастись ей не удастся. Никакой Дэвид не придёт, чтобы оглушить Джефферсона и выпустить ее из проявочной, а Хлоя не сможет ее найти, потому что не станет искать. И Макс воспалёнными глазами смотрит в прыгающую перед ее глазами темноту и просто ждёт. Ждёт, как смертельно раненый солдат, которому осталось лишь молиться, чтобы его последние часы прошли без боли. Ждёт безнадежно и долго. Потом она забывается коротким сном, полным кошмаров, а когда опять приходит в себя, наступает утро. Тусклый рассвет проникает в комнату, озаряя ее, и оказывается, что Макс на маяке. Она не знает, почему так уверена в этом, но соленый запах океана и круглая форма помещения ей знакомы. Это маяк, и она пришла сюда, потому что кто-то оставил ей записку на зеркале, вот только когда это было? Пить хочется ещё сильнее, так сильно, что Макс едва может ворочать языком. Она шевелится и понимает, что чувствует себя бесконечно грязной, словно не мылась несколько дней, и смутно вспоминает, как ночью ее вырвало желчью, а это значит, она не ела по крайней мере двенадцать часов. На удивление, дневной свет придаёт ей сил, и, спустя несколько мучительных попыток подняться, она встаёт на ноги, затравленно озираясь кругом. Комната, в которой она находится, абсолютно пуста, за исключением стула, стоящего у стены, и Макс, присмотревшись, видит, что его ножки обмотаны чем-то напоминающим клейкую ленту. Потом она подходит ближе к окну, поднимает голову, но оно так высоко, что допрыгнуть до него невозможно. Створка открыта настежь, но есть ли смысл кричать? На утесе обычно никого нет, и вряд ли кто-то соберётся гулять в это время, а вот тот, кто ее похитил, вполне может услышать крики и прийти. Макс тщательно обследует каменные стены под окном, но на них нет ни выступов, ни шатающихся кирпичей, ничего, за что можно зацепиться, да и как это сделать связанными руками? Затем она осторожно подходит к двери. Это кованая железная дверь, явно новая — когда Макс и Хлоя детьми играли на маяке, таких массивных дверей там не было, и значит, тот, кто похитил ее, подготовился к приему гостей. Эта комната ждала ее. Мысль Макс лихорадочно работает. Маяк — собственность города, и чтобы держать на нем пленницу, похититель должен быть либо владельцем, либо человеком, имеющим власть использовать его не по назначению. Но кто в городе может позволить себе купить или снять маяк? Неужели Нейтан Прескотт и вправду жив? Или это его отец мстит ей за смерть сына и события 2013 года? Или…? Пока Макс думает обо всем этом, она вдруг замечает камеру, прикрепленную под потолком рядом с дверью. Мигающий красный огонёк говорит о том, что она включена. Несколько секунд Макс смотрит в бесстрастный чёрный объектив, борясь с нарастающей паникой. Даже если она придумает способ бежать, ее тут же засекут, и неизвестно, как похититель отреагирует на это, она как на ладони в этой пустой комнате, как бабочка, наколотая на булавку, как пойманный в капкан заяц. Не отводя взгляда от поблескивающего злобного огонька, Колфилд пятится назад, пока не оказывается в самой дальней от камеры точке комнаты. Там она замирает, понимая, что попалась в смертельную ловушку, и в этот момент щёлкает замок двери. **** Хлоя не знает, где живет Фрэнк, а трубка его отключена, но она упорно звонит раз за разом, держа одной рукой телефон, а другой руль, выжимая из Кадиллака все, что можно: после дождя улицы мокрые, и машину периодически заносит, но она мчится вперед, гонимая единственной мыслью. Теряешь время, стучит у неё в голове. Теряешь время. Почему, почему она послушала Фрэнка, ведь ясно было, что с Колфилд что-то не так, что она не в порядке, что ее поведение ненормально, и все же Хлоя поддалась на лживые уговоры разума, твердящие об обиде и боли. Почему? Передавай привет Джойс… Я разбила ее стеклянный шар. Чем он запугал ее, как смог заставить делать все это: носить чужое откровенное красное платье, говорить прилюдно о Джефферсоне, изображать радость, а потом взять и уехать в неизвестном направлении? Может, он пригрозил, что убьёт кого-то из ее близких? Хлою? Но и тогда Макс могла бы подать ей знак, хотя бы взглянуть по-особенному, так, как она одна умеет, и Хлоя бы поняла, прочла бы в этих серых говорящих глазах все, что Макс хочет сказать! А она вела себя, как заводная кукла, как марионетка, которую дергают за веревочки, и при одной мысли об этом становилось страшно вдвойне — что же сделал с ней ректор, если Макс так изменилась? Когда она тормозит у двухэтажного белого дома с развевающимся на крыше американским флагом, улица ещё пуста — слишком рано. На небольшой лужайке перед домом — нестриженый газон, на котором разложены несколько шезлонгов, валяются поломанные детские игрушки и стоит ржавая механическая газонокосилка, и на всех этих предметах, как и на самом доме, лежит печать бедности и социального жилья. Хлоя глушит мотор, хлопает дверцей и подбегает к обшарпанной белой двери, сбоку которой — длинная табличка с именами жильцов и номерами квартир, жмёт кнопку, не отрывая палец, жмёт долго — пока в домофоне не раздаётся гулкий сонный бас: — С ума посходили, что ли? Кто это, черт побери? — Это я! Открой! — Хлоя чувствует, как срывается и дрожит ее голос, и дверь сразу открывается с противным звуком, похожим на звук клаксона детского велосипеда. На втором этаже в открытых дверях квартиры ее ждёт высокий мускулистый мужчина средних лет с суровым лицом и военной выправкой — ее бывший отчим, Дэвид Мэдсен. Поскольку Джойс, его жена, мертва, он вдовец, и технически их с Хлоей больше ничего не связывает, но он единственный, кроме Фрэнка, кому она может доверять. И единственный, у кого можно взять оружие, и именно поэтому она здесь. Дэвид хмуро смотрит, как Хлоя взбегает по лестнице — с бывшей падчерицей у него никогда не было близких отношений, особенно после женитьбы на Джойс, когда Хлоя стала называть его либо «мудотчим», либо «хуетчим», либо любой другой нецензурной приставкой к слову «отчим». Но после смерти Джойс общее горе даже сплотило их — именно на смертном одре матери Хлоя впервые увидела, что этот большой грубый мужчина умеет любить и страдать, и, хотя она никогда не призналась бы в этом ему, он оказался не худшей заменой отцу, погибшему в автокатастрофе, для неё и для Джойс. — Что случилось? — Спрашивает Дэвид, насупив темные брови, когда Хлоя влетает в его квартиру — это типичное социальное жильё для бывших военных: маленькая кухня, две комнаты, балкон и скудная спартанская отделка стен и пола. Дэвид живет здесь почти с самой смерти Джойс, с того момента, как понял, что в доме Прайсов ему нет места, а угрюмая девушка-подросток превратилась в не менее угрюмую женщину с застывшим лицом, дурным характером и неприкрыто циничным отношением к жизни. — Ты… мне нужен пистолет… — Уперевшись руками в колени, Хлоя тяжело дышит, пытаясь перевести дух, и при ее последних словах лицо Дэвида вытягивается. — Что? Хлоя машет рукой в сторону его шкафчика с пистолетами и ружьями — единственной ценности в квартире. — Нет времени объяснять. Макс похитили! Ее нужно спасти как можно быстрее! Она делает несколько шагов по направлению к шкафчику, видимо, намереваясь взять пистолет и без его согласия, но Мэдсен преграждает ей путь. — Так, успокойся и объясни мне все, Хлоя! Какого черта тут происходит? — Ты не понимаешь! — Кричит Прайс, пытаясь обойти его, но он выше и сильнее, и ему приходится схватить ее за руки, пока она кричит, брыкаясь: — Он убьёт ее, ты не понимаешь? Дай мне этот чертов пистолет! Он мне нужен! Это уже истерика, и Мэдсен, который повидал на войне всякое, просто обхватывает ее своими ручищами, прижимая к себе, гибкое тело Хлои извивается, пытаясь высвободиться, она стучит по его плечам кулаками, бьется, изрыгая проклятия, но мужчина держит ее крепко. — Тсс… — шепчет он, и понемногу Хлоя замирает в его объятиях, судорожно всхлипывая. От Дэвида пахнет утешительно и по-мужски: дешевым одеколоном, нагретой теплом тела рубашкой, крепким уютным отцовским запахом. — Тебе нужно успокоиться и все рассказать. Давай, приходи в себя. Понемногу истеричные всхлипы Хлои сходят на нет, и теперь она лишь изредка вздрагивает, цепляясь за рубашку Дэвида и судорожно дыша. Почувствовав, что она больше не сопротивляется, Мэдсен разжимает объятия и мягко берет ее за подбородок: — Ну как? Полегче? Хлоя кивает и отпускает его рубашку, отстраняясь. Потом неловко вытирает глаза рукавом, пытаясь не смотреть на Дэвида. — Пойдем-ка на кухню, я тебе кое-чего налью. — Мягко говорит Мэдсен. — И ты все расскажешь. На крохотной холостяцкой кухне Дэвид наливает Хлое чашку воды с резко пахнущим запахом чего-то успокоительного, садится напротив и ждёт, когда она выпьет. Вид у его бывшей падчерицы аховый: под глазами синяки, тонкие запястья высовываются из рукавов, и видно, что она ещё больше похудела, губы трясутся, и Дэвид, хмурясь, думает, что, похоже, она опять подсела на наркоту. Когда они с Джойс только поженились, Хлоя курила траву каждый день, и Дэвид периодически срывался, пытаясь «научить ее уму-разуму», в ответ на что она посылала его в такие дали, что оставалось только удивляться, откуда в этом худом теле берётся столько злобы и ярости. — Есть хочешь? — Спрашивает он, когда Хлоя перестаёт всхлипывать и трястись. Она мотает головой. — Не могу есть… — Тогда рассказывай, — Дэвид мрачнеет все больше: его дурные предчувствия подтверждаются. Хлоя берет себя в руки. — Помнишь Макс Колфилд? — Говорит она хрипло и переводит дух. — Так вот ректор Уэллс вызвал ее из Сиэтла, чтобы она фотографировала столетие Блэкхелла. Три дня назад она приехала, и мы увиделись. Она торопливо нанизывает слова, рубит фразы, словно боится не успеть куда-то. Дэвид молча слушает, облокотившись на стол. — Так вот почти сразу ей стали приходить фотографии в конвертах. Кто-то подбрасывал их в номер. Это были странные фотографии. Вот, смотри. Из кармана куртки она достаёт два желтых измятых конверта, кладёт перед Мэдсеном и, пока он вытряхивает снимки на стол, продолжает: — Мы не стали обращаться в полицию, а съездили в Вайтмур к Джефферсону, потому что думали, что это он. Но оказалось, что он не смог бы оттуда ничего прислать, да и доступа к фоткам у него нет, и тогда мы решили, что это Нейтан Прескотт. — Он же умер, — Дэвид, поморщившись, откладывает фотографии изображением вниз и даже накрывает их ладонью, как будто припечатывает. — Но тело его так и не нашли! — Нервно возражает Хлоя. — И вообще, это неважно… Короче говоря, я отдала снимки Фрэнку Бауэрсу. Да, и не смотри так на меня. У него куча связей, а полиции я не верю, они все куплены Прескоттами. У меня выхода не было… — Ладно, и что было дальше? — И на этой фотке, — Хлоя тыкает пальцем в Рейчел. — Руки у неё связаны галстуком. Понимаешь? Джефферсон не носил галстук и не избивал жертв, как и Нейтан Прескотт. Это был ректор Уэллс! Именно он носит галстуки, он был заодно с Джефферсоном, покрывал его в 2013-м, и он избил Рейчел и раздел Макс, и они позволили ему сделать все это в обмен на его молчание! Все сходится! Дэвид опять берет в руки один из отложенных снимков и внимательно смотрит на него. — В общем, я думаю, что он похитил Макс, потому что вчера вечером она исчезла. Ее нет в гостинице, телефон выключен, а на ресепшене мне дали вот это. Хлоя кладёт перед ним свой последний козырь — измятую записку Макс. — Прочитай. Это написано вчера. Мэдсен разворачивает записку, и по мере прочтения его лицо меняется, бледнеет, и, когда он поднимает глаза, Хлоя горько усмехается, кивая головой: — Теперь ты понял? — Это почерк Макс? — Спрашивает Дэвид глухим голосом и вертит записку в руках, словно ожидая, что найдет на ней еще что-то. — Да… Но я думаю, ректор заставил ее написать это. Все, что она смогла сделать — намекнуть на свое местоположение. Дэвид понимает, о чем говорит Хлоя и о каком «шаре» идет речь — несколько лет подряд он видел эту безделушку на каминной полке, и Джойс не разрешала убирать ее, потому что страшно любила этот купленный в сувенирной лавке большой стеклянный шар с мини-утесом и крохотным маяком на нем — символами Аркадии Бэй. — Ты думаешь, она на маяке? Хлоя кивает, и тут Дэвид замечает, что ее губы искусаны почти до крови. Острое чувство жалости пронзает его: несмотря на дурной характер и цинизм, эта девочка — часть Джойс, и он всегда любил ее, хотя никогда в этом не признавался ни ей, ни кому бы то ни было. — Ладно, и что ты решила? Взять пушку и пойти туда одна? Поиграть в Рэмбо? Хлоя трет лоб рукой, устало прикрывая глаза. — Я звонила Бауэрсу, но у него телефон отключён. Он тоже в курсе про Макс и мог бы помочь… А потом я вспомнила о тебе… и сразу поехала сюда… — Что насчёт полиции? Вопрос повисает в воздухе. Хлоя думает об этом с самого утра — ведь наиболее простым выходом было бы пойти в участок, рассказать про фотки и выложить соображения насчёт похищения Макс? Но где гарантии, что им поверят? Ведь прощальная записка Колфилд сама по себе ничего не доказывает, а постскриптум имеет значение только для Хлои — для любого другого человека эти слова о шаре — просто бред сумасшедшего. — Нет, — решительно говорит Хлоя. — У нас слишком мало улик, нас и слушать не станут, и ты это знаешь. Дэвид минуту раздумывает, а потом соглашается с ней. — Наверное, ты права. Я много работал с полицейскими, когда служил в Блэквэлле, почти все они куплены Прескоттами, а кто не куплен — запуган до смерти или заплыл жиром от взяток и ничего не хочет делать… Он чешет в затылке. — Похоже, придётся нам с тобой самим справляться… Хлоя изумленно смотрит на него. — Нам? Дэвид встаёт и смотрит на нее сверху вниз, постукивая пальцем по столу. — А что, ты думала, я тебя одну туда отправлю? Я спас эту девочку однажды, спасу и теперь… Раз ты считаешь, что она в опасности… И, пока Хлоя переваривает услышанное, Мэдсен решительным шагом уходит в соседнюю комнату, и уже оттуда доносится лязг дверцы шкафа и брякание вынимаемого оружия. Спустя минуту он появляется в кухне вновь и кладёт перед Хлоей тяжелый, звякнувший о столешницу, пистолет. — Это Беретта 92, — говорит Дэвид. — Умеешь пользоваться? Хлоя молча кивает, вспоминая, как они с Макс развлекались стрельбой по бутылкам, а потом схлестнулись с Фрэнком, который услышал выстрелы на свалке и пришёл требовать денег. Да, она умеет им пользоваться. — Тогда бери. А я… — Он внушительно взмахивает винтовкой. — Возьму нечто поосновательнее. Хлоя смотрит на него и вдруг понимает, что Дэвид так и не вернулся с войны, и, наверное, навсегда остался там, с теми, кто погиб там, а то, что вернулось и женилось на ее матери — всего лишь оболочка человека, которая могла есть, пить, говорить и даже любить, но утратила нечто главное — способность воспринимать жизнь не как постоянную угрозу, а как мирное существование с его простыми радостями. И, наверное, Мэдсен так отчаянно скучал в этой новой непонятной жизни, что утратил всякий ее смысл, и все эти его слежки, задумка насчет камер, круглосуточные патрули, были лишь средством хоть как-то вернуться в жизнь, полную опасностей, но притягательную и полезную — жизнь солдата. Хлоя молча смотрит, как он открывает запечатанную коробку с патронами, и вдруг ее телефон начинает звонить, и она вздрагивает от неожиданности. — Это Фрэнк. Дэвид хмуро кивает и продолжает выкладывать патроны для винтовки в подсумок. Хлоя берет трубку: — Да, Фрэнк. **** Макс вжимается в стену, глядя, как ректор Уэллс неспешно приближается к ней. Она не знает, почему, но он внушает ей такой ужас, словно она уже откуда-то знает, что именно он похитил ее и держит на маяке, именно он присылал фотографии и написал лиловой помадой послание на зеркале. И он больше не скрывает своих истинных чувств и не пытается притворяться, будто она не обречена. В руках у Уэллса поднос с едой, на лице — странная скользящая улыбка. Макс судорожно сглатывает и молчит, чувствуя лопатками холод стены, а он подходит совсем близко, садится перед ней на корточки и ставит поднос рядом с собой прямо на пол. — Привет, Макс, — его голос звучит так спокойно, словно они встречаются где-то на лужайке у Академии и останавливаются на минуту, чтобы обменяться приветствиями, а потом разойтись по своим делам. Макс вдруг замечает, что коричневое лицо Уэллса покрыто мельчайшими бисеринками пота. Глаза у него налиты кровью, и это самое страшное, что она видела в жизни, весь он — чистая злоба, монстр, способный на любое преступление. — Зачем…? — горло не слушается Макс, и голос ее нещадно хрипит — словно гальку перекатывают по дну железной банки. — Зачем вы похитили меня? — О, в этот раз быстрее, — добродушно улыбается мужчина. — Сразу перешла к главному. Ты поистине умная девочка, Макс. И как же ты догадалась? Колфилд молчит, лихорадочно соображая, что делать и говорить, а он истолковывает ее молчание по-своему. — Тебе, наверное, хочется есть и пить? — Кивком головы он указывает на поднос. Макс опускает взгляд и видит бутылку с водой, бутерброды и плитку шоколада. — Прости, кухни здесь нет, это все, что я смог принести. — Что вам нужно от меня? — Хрипит Макс и тут же натужно закашливается: горло горит огнём. — Ну, Максин, не будем начинать все сначала, — ректор открывает бутылку и подносит ее к губам Макс, а потом смотрит, как она жадно пьёт. — Лучше поешь, силы тебе понадобятся. При этих словах Колфилд чувствует, как жидкость идёт не в то горло, захлебывается, и Уэллс едва успевает отскочить, когда выпитая вода выплескивается прямо ему под ноги. Задыхаясь, Макс пытается откашляться, а потом спрашивает, перемежая слова судорожными хлебками воздуха: — Что вы… со мной… сделаете? — О, снова сразу к главному, — Уэллс садится на корточки, берет с подноса бутерброд и подносит ко рту Макс. Та мотает головой, он подталкивает его вплотную к губам, но Макс опять отстраняется, и мужчина убирает руку. На лице его брезгливая гримаса, будто он делает что-то неприятное. — Не хочешь есть? Или специально меня дразнишь? Это плохо… мне лично больше нравилось, когда ты исполняла все, что я приказывал… И, поскольку Макс пораженно и непонимающе смотрит на него, он отклоняется назад, кладёт бутерброд на поднос, затем извлекает из кармана брюк пачку фотографий и демонстрирует верхнюю из них Макс. Та едва сдерживает крик: она видит себя в том же красном платье, которое на ней сейчас, с массивными золотыми браслетами на запястьях, накрашенную, как уличная шлюха, и она… стоит на сцене возле Академии, держа микрофон и, видимо, говорит что-то…, но она не помнит этого! — Ты прекрасно выступила вчера, Макс, — ректор протягивает руку и касается ее щеки, но девушка дергается назад, уклоняясь, и бьется головой о каменную кладку. — Зал тебе аплодировал… такой успех… вот, посмотри… Он кладет первую фотографию в низ пачки и показывает следующую, где Макс уже стоит на сцене рядом с ним. — Что вы со мной сделали? — Потрясенно спрашивает Колфилд, кусая губы. — Я ничего не помню! Уэллс улыбается и демонстрирует третью фотографию, на которой Макс танцует с ним на вечеринке в Академии, улыбаясь слегка вымученно, но вполне правдоподобно. — Мне не хочется раскрывать свои профессиональные секреты, но, скажем так… Я дал тебе одно средство для послушания. И ты была очень послушной, Максин… От его последних слов Макс передергивает, но она машинально произносит, не отрывая взгляда от снимка: — Макс. Никогда — Максин. — Ошибаешься, — ректор оскаливает в улыбке желтоватые зубы. — Теперь Я приказываю, а ты будешь делать то, что нужно мне, милая… Захочу — будешь Принцессой Леей, а захочу — Джиперс-Криперсом. Он громко смеется, довольный своей шуткой. Макс мотает головой, пытаясь удержать слезы, непроизвольно текущие по щекам, бьется головой о стену, бормоча что-то, и, прислушавшись, ректор разбирает повторяемое многократно «нет». — О… о… Макс… — Он одной рукой хватает ее за подбородок и, удерживая, смотрит в заплаканное лицо, потом осторожно снимает слезу кончиком большого пальца, рассматривает блестящую серебряную каплю и суёт палец в рот. Макс стонет, пытаясь отвернуться, но он крепко держит ее лицо, заставляя смотреть на себя. — Ты такая бледная… тебе нужно успокоиться… не плачь… хотя, — он делает паузу, — если бы ты знала, как красива, когда плачешь… господи, это же непостижимо… — Уэллс качает головой. — Вы все такие красивые, когда вам больно, и знаешь, у меня много способов заставить тебя плакать ещё и ещё… — Меня найдут! — Кричит Макс, выпрямляясь, стряхивая его руку, и от этого движения плечи ее пронзает острая боль. Ректор добродушно смеётся, упираясь кулаками в бока. — Нет, умная девочка, на этот раз я оказался умнее тебя. Понятия не имею, как тебе удалось вырваться от Джефферсона, но второй раз ты этого не сделаешь. И знаешь почему? Он в упор смотрит на Макс своими обсидиановыми глазами, в которых нет ни капли жалости или участия. — Потому что Максин Колфилд уехала в Сиэтл. Она на глазах у всей гостиницы «Штормы», целая и невредимая, в добром здравии и трезвом уме вышла с вещами из номера, вызвала такси и уехала на вокзал. На ее имя куплен билет, и пассажир прошёл в вагон. Все, кто знает тебя в Аркадии Бэй, думают, что ты уже дома, в Сиэтле. Макс, дрожа, мотает головой: — Я не верю, нет… не может быть… Никто не может заставить другого человека бессознательно делать что-то против его воли! — Да, Макс, да… никто не может, а я вот смог… и твоя подруга Хлоя, которая могла бы тебя искать, получила послание, написанное тобой лично, где ты сообщаешь, что уезжаешь и просишь прощения, что не попрощалась. Сердце Макс падает куда-то с огромной высоты, и во рту появляется привкус горечи, но она упрямо мотает головой, с ненавистью глядя на ректора. — Мой жених… Когда я не вернусь домой к сроку, он будет искать меня… и мои родители будут искать! Уэллс снова смеётся, точнее, растягивает губы в улыбке, хотя глаза его при этом холодны как лёд. — Даже если они приедут сюда и спросят, им подтвердят, что ты уехала… А знаешь ли ты, Макс, сколько людей пропадает без вести и никто никогда не находит даже их следов? Особенно в таких глухих лесах, как леса Орегона… ты просто вышла погулять на промежуточной станции и пропала… такое случается… спустя год твоё дело будет признано «висяком» и его закроют… вот и все — конец истории… — Ублюдок! — Вдруг кричит Макс, подаваясь вперёд, будто собираясь ударить ректора, хотя руки у неё связаны. — Сволочь! Псих! Лицо Уэллса резко меняется, и он размаху бьет Макс по лицу, удар столь сильный, что ее отбрасывает назад, и она сползает по стене, обдирая обнаженную спину о шершавую кладку. — Запомни, — ректор нависает над ней. Макс чувствует, как струйка крови течёт из разбитой губы по щеке вниз, к уху. — Никогда не ори на меня, сука! Тебе больно? Ты ещё не знаешь, что такое боль! Когда я возьмусь за тебя по-настоящему, боли будет много, поверь! Он выпрямляется, глядя на ее скрюченное у стены тело и говорит совершенно другим, спокойным тоном: — Ты точно не будешь есть? Мне не хочется, чтобы ты упала в голодный обморок… Макс молчит, облизывая разбитую губу и глядя куда-то в пустоту. — Ладно, я предлагал. Он наклоняется и поднимает поднос. — Не вздумай кричать, здесь есть камера. Впрочем, ты, кажется, уже ее обнаружила… Уэллс выходит, лязгает железная дверь, и Макс остаётся наедине с мертвой тишиной и абсолютной безнадежностью ее положения. Сначала она просто лежит, глотая слезы вперемешку с кровью из губы, а потом немного успокаивается и приказывает себе начать думать. То, что ректор сумел каким-то образом заставить ее делать все эти вещи… это кажется немыслимым… Неужели пока она ходила там, среди людей, она никак не осознавала, что происходит? Неужели не дала никому понять, что нуждается в помощи? А Хлоя? Она же не могла поверить в то, что Макс уехала, не попрощавшись… или могла? В конце концов, то, как они расстались, видимо, окончательно подвело черту под их отношениями… Ведь Хлоя убеждена, что Макс возненавидела ее после выходки в гостинице, хотя… как бы сильно Макс ни хотела ненавидеть Прайс, этого не могло быть. Нельзя ненавидеть того, кого так любишь, кто всегда был частью тебя. Но разве Хлое есть до этого дело? Разве не убедит ее записка, в которой рукой Макс написано, что она уехала? Колфилд садится, прижавшись спиной к холодной стене. Боль в руках и вывернутых суставах плеч немного отрезвляет ее, и паника отступает. Похоже, выхода у неё нет. Никто не придёт. Нужно спасать себя самой, но как это сделать? Она сидит так довольно долго, от голода и жажды ее клонит в сон, и она едва не пропускает момент, когда дверь снова открывается. Уэллс входит, держа в руках большую сумку наподобие армейской — длинную и объемистую. Он тщательно закрывает за собой дверь, ставит сумку на пол и, улыбаясь, смотрит на девушку так долго, что Макс конвульсивно вжимается в стену, понимая, что вот оно, началось. Теперь все зависит от неё самой. — Вставай, — приказывает ректор, но Макс не шевелится, глядя на него огромными, безумными от страха глазами. — Макс, — он разводит руками. — Я ведь опять могу дать тебе того самого волшебного средства, что вкалывал вчера, и через минуту ты будешь полностью в моей власти. И даже ничего не запомнишь. Будешь мне ноги целовать, если я захочу. Только вот незадача — я уже и так превысил необходимую дозу, и следующая может оказаться смертельной. Конечно, ты все равно умрешь, но я бы не хотел лишаться тебя так быстро. И потом, что ты выберешь — остаток жизни провести в положении моей послушной куклы или умереть бойцом в полном сознании и здравом уме? Он молчит, улыбаясь уголком рта, держа руки в карманах — высокий, сильный и уверенный в себе, и Макс, не произнеся ни слова, поднимается на ноги, морщась от боли. — Вот и ответ… — Одобрительно усмехается ректор. — Я знал, что ты не подведёшь меня… А теперь давай-ка двигай ногами… тебе нужно помыться… И, поскольку Макс опять колеблется, он наклоняет голову и поднимает брови, словно спрашивая — «опять? опять сопротивляешься неизбежному?» За дверью, в которую выходит Макс, оказывается широкая, ведущая наверх, лестница: девушка вспоминает, как они в детстве играли на ней в пиратов, бегали взад и вперёд, воображая, что маяк — это их форт и они прячут в нем золото английской короны. Ректор молча подталкивает ее по направлению к лестнице. В голову поднимающейся Макс вдруг приходит мысль резко развернуться и сбить его с ног весом своего тела, но Уэллс, словно угадывая ее мысли, держится подальше. Босыми ногами Макс чувствует ледяные ступеньки. Окон на лестнице нет, по стенам висят тускло горящие лампочки, пахнет плесенью и холодом. Они поднимаются на один пролет вверх, и Макс оказывается перед закрытой деревянной дверью. Ректор, подошедший сзади, вытягивает руку с отставленным указательным пальцем и шевелит им. — Входи, не заперто. Макс плечом, изнывающим от боли, толкает дверь, за которой — длинный коридор со множеством дверей, а в конце его — большая душевая комната: пол и стены покрыты бледно-голубым кафелем, на стене висит зеркало, а на тумбочке лежит стопка чистых полотенец. Резкий запах дезинфицирующего средства висит в воздухе. Под потолком ярко горит электрическая лампочка. Уэллс с громким щелчком прикрывает за собой дверь, поворачивает ключ в замке, останавливается перед Макс и выжидательно смотрит на нее. — Чего ты ждешь? Раздевайся… Колфилд не верит своим ушам. — Что? Мужчина пожимает плечами. — Я сейчас развяжу тебе руки, и ты разденешься, поняла? А потом включишь душ и будешь мыться. Он молча протягивает к ней руки, хватает, разворачивая к себе спиной. Макс как во сне чувствует его грубые пальцы, режущие что-то сзади, рядом с ее многострадальными запястьями, горящими огнём, а потом тугой узел, стягивающий руки, распадается и вместе с облегчением приходит дикая боль — плечи словно выдергивают из суставов. — После душа тебе станет легче, — рокочет Уэллс за ее спиной, и тут Макс резко оборачивается и бросается на него с кулаками. На ее стороне элемент неожиданности — ректор уже немолод, и он не ожидает нападения — но она недооценивает свои силы. Реакция Уэллса молниеносна — он отшатывается назад, ловя ее мелькающие руки, и это нетрудно, потому что они онемели и затекли, а когда ему это удаётся, сильным ударом сбивает Макс с ног. — Ах, ты, тварь, — шипит Уэллс, занося ногу, чтобы ударить закрывающую руками голову девушку, но не делает этого. — Я ещё не хотел тебя бить! Ты должна быть целой, чистой и спокойной! Ты не понимаешь, что должна слушаться меня? Вставай! Вставай и раздевайся! — Нет! — Кричит Макс, пытаясь отползти, и ректор пинает ее носком ботинка в бок. — Нет! Я не стану этого делать! — Ладно, раз так… — Он достаёт из кармана шприц и наклоняется, хватая Макс за руку и заламывая ее назад. От резкой боли девушка издаёт громкий крик. — Я предупреждал, — шипит Уэллс, поднося шприц к ее шее. — Хочешь или нет, но ты будешь слушаться… — Ладно! Я разденусь, только не вкалывайте мне ничего, прошу! — Рыдает Макс, уклоняясь от шприца и пытаясь закрыться тонкими, почти прозрачными руками. Уэллс тут же отпускает ее, убирает шприц и, отступив, смотрит, как Макс встаёт, морщась от боли, а потом, стараясь не зарыдать, поднимает руки и начинает расстегивать молнию на платье. **** Когда они подъезжают к подножию утеса на машине Фрэнка — все трое — на часах уже двенадцать, и Прайс так нервничает, что Дэвид всерьёз предлагает ей остаться в машине, и Фрэнк, похоже, согласен с ним, но Хлоя решительно мотает головой: — Нет, я пойду! Это не обсуждается! Мужчины меняются недовольными взглядами, и Дэвид сокрушенно вздыхает — его упрямую падчерицу не переспоришь. — Тогда не лезь вперёд, — хмуро говорит он, кивая на утёс. — Если Макс действительно там, то ректор может быть вооружён, как был вооружён Джефферсон, поняла? Это тебе не компьютерная игра! Хлоя недовольно морщится — сколько можно видеть в ней подростка — но проглатывает обиду, поудобнее берет пистолет и послушно кивает. Фрэнк щелчком отправляет окурок в кусты и подходит к ним. Он выглядит плохо — лицо осунулось, под глазами синяки, и, похоже, у него была бессонная ночь, но как только Хлоя позвонила, Бауэрс сразу приехал и привёз пушку, которая сейчас торчит из-за пояса его джинсов. — Как будем действовать? — Спрашивает он Дэвида, похоже, признав его главным в этой операции. Дэвид смотрит вверх, на тропу, ведущую к маяку. — Идём цепочкой, я первый, Хлоя в конце. У маяка разделимся — вы спрячетесь в кустах, а я проверю вход на маяк. Если там все чисто, то я свистну или подам знак. Ну, а когда войдём — действуем по ситуации. Тут сложно предугадать. Если ублюдок один, мы быстро с ним справимся, нас все-таки трое… Когда они уже готовы идти, Хлоя вдруг чертыхается и говорит, будто вспомнив что-то: — Слушайте! На маяк же есть ещё один вход, я и забыла. Мы с Макс играли тут детьми, везде лазили и вот однажды совершенно случайно обнаружили его. Это старый заброшенный ход, он ещё с войны сохранился, и Уэллс может не знать о нем. На лице Дэвида мелькает заинтересованность. — И где он, этот ход? Покажи! Хлоя оглядывается по сторонам, словно пытаясь определить направление. Потом решительно машет рукой вверх, в заросли бузины. — Туда. Широкая извилистая тропа ведёт вверх к маяку, изгибаясь, вокруг густой лес, в котором растут могучие ели и лиственницы, и под их ветвями в солнечный день всегда прохладно. Но сегодня опять пасмурная погода, и оттого здесь, в зарослях, покрывающем утёс, темно и мрачно. Ветер качает верхушки, изредка слышится крик чайки с океана, а под ногами пружинит толстый ковёр хвои. Хлоя уверенно поднимается по тропе, следуя каким-то одной ей известным маршрутом — почти подойдя к утесу, она вдруг резко сворачивает вбок, в кусты, раздвигая ветки и чертыхаясь, когда они царапают ей руки. Мэдсен и Фрэнк молча идут за ней, нагибаясь, чтобы не задевать низкие ветки елей. Конверсы Хлои мгновенно промокают от влажной травы. — Где-то тут должен быть холмик, — растерянно говорит, оборачиваясь, Хлоя. — Вы не видите? Мужчины дружно озираются, скользя взглядом по зарослям, а потом Фрэнк вытягивает руку вбок: — Этот холмик? И действительно, в десяти шагах, в чаще, они видят округлую насыпь правильной формы, полностью покрытую травой и мелким кустарником. — Идём скорей! — Хлоя бросается туда, уже не заботясь о том, что мокрые ветви хлещут ее по лицу и рукам. Обойдя холм с другой стороны, они обнаруживают старую и ржавую дверь, примерно в половину человеческого роста, и, после долгих усилий и расчистки земли, мужчинам удаётся ее открыть. — Слава богу, не заперто, — Хлоя осторожно заглядывает внутрь и морщится от затхлого запаха. — Когда мы были мелкими, то думали, что там живут привидения… — И куда ведёт этот ход? — Дэвид щёлкает кнопкой фонарика, направляя луч в жадную темноту, которая почти сразу съедает весь свет. Разглядеть, что там, за пределами бледного пятна, невозможно. — Насколько я помню, в подвал маяка, а оттуда уже на лестницу. Так, по крайней мере, было раньше. Фрэнк протискивается в дверь, отодвигает рукой паутину, свисающую с потолка и осторожно ступает на сырой склизкий пол. — Надеюсь, что ты не ошибаешься, — Дэвид отстраняет Фрэнка и, освещая себе путь, идёт первым. Изнутри ход выглядит вполне обычно — серые бетонные стены, покрытые влажной пленкой, какие-то провода, на полу — лужи, мусор, изредка шмыгают крысы, но, слава богу, их не видно, лишь слышно шуршание лапок и мерзкий писк. Хлоя идёт вслед за Фрэнком, сжимая в руке пистолет, глубоко вдыхает вонючий воздух и старается думать только о Макс. Она понимает — шансов, что Колфилд пережила эту ночь, не так уж много, примерно пятьдесят на пятьдесят, но ведь они есть… И, вопреки всему, Хлоя почему-то уверена, что она почувствовала бы, если бы Макс умерла, ведь нельзя не заметить, когда-то, что является частью тебя, умирает. И вот она продолжает идти, чувствуя, как шаги отдаются в ушах и стучат в виски словами: «я найду тебя, Макс, найду, потерпи немного, я найду тебя и освобожу, у меня и пистолет имеется, видишь, Макс? Видишь? Мне дал его Дэвид, и я пристрелю сукина сына Уэллса, убью его, чтобы он никогда больше не посмел никого тронуть, и пусть меня посадят, но я это сделаю, а потом увезу тебя к себе, и ты будешь там в безопасности, ты только потерпи немного… я обещаю, я больше никогда не назову тебя «Максин», я клянусь, никогда, я сделаю все, чтобы ты была счастлива, ты только выживи! Прошу, Макс!» И снова, и снова, как заклинание. Внезапно спина идущего впереди Фрэнка останавливается — и бормочущая себе под нос Хлоя чуть не утыкается в него носом. — Что? Что случилось? — Конец… Пришли, похоже… — Глухо говорит Фрэнк. Дэвид впереди возится с дверью, луч фонарика прыгает из стороны в сторону. — Тут вроде не заперто! — Кричит он им. — Фрэнк, помоги! Пыхтя, они кое-как открывают дверь настолько, чтобы можно было протиснуться худому человеку. Первой входит Хлоя. Она сразу узнает те места, где они не раз бывали с Макс — подвал, скудно освещённый единственной лампочкой, три ступеньки наверх, к двери, коробки и разный хлам, которым пользовались на маяке ещё в те времена, когда всем управлял не компьютер, а живые люди. В углу стоят два огромных фрагмента линз — вероятно, вышедшие из строя, покрытые пылью и потускневшие. Дэвид и Фрэнк с трудом протискиваются в узкий проем, оглядываются и вопросительно смотрят на девушку — мол, куда идти дальше? Помедлив, она указывает на дверь. — Вот выход. Мэдсен, приложив палец к губам, осторожно поднимается по ступеням, прислушиваясь, дергает ручку, и все трое замирают от ужаса — заперто снаружи. — Черт, — шипит Дэвид, толкая дверь плечом. — Черт, черт! Приехали… Но тут вперёд выходит Фрэнк, он отстраняет Хлою, загораживающую ему путь, и говорит вполголоса Мэдсену: — Дай я посмотрю. Хлоя вдруг вспоминает, что раньше у Фрэнка с собой всегда был набор отмычек — он когда-то даже пытался научить ее вскрывать замки, но ничего не вышло, и Бауэрс, обругав ее «криворукой», оставил надежду сделать из Хлои медвежатника. А вдруг по старой привычке Бауэрс захватил с собой хоть что-то, что поможет открыть эту долбаную дверь? — Да заперто, говорю тебе, — бурчит Дэвид, но Фрэнк хладнокровно приседает на корточки возле замка и начинает возиться, щёлкая чем-то и изредка чертыхаясь. Хлоя ловит странный взгляд бывшего отчима, и в нем мешаются такие разные чувства, как «вот кто твои друзья» и «ничего себе!» Что-то скрипит внутри замка, и дверь открывается. Фрэнк убирает в карман отмычку, хмуро взглядывает на Дэвида и идёт первым. Они попадают на нижний этаж маяка — в темный коридор длиной примерно тридцать метров, и откуда-то из глубины его слегка сочится свет. Хлоя делает несколько шагов по направлению к этому свету, но Дэвид хватает ее за рукав. — Мы должны действовать осторожно, у него могут быть камеры, — шепчет он. — Пусти меня вперёд. А ведь он прав, думает Хлоя, такой человек, как ректор, наверняка подстраховался на случай непредвиденных обстоятельств… Она смотрит на удаляющееся дрожащее пятно от фонарика Дэвида, потом пятно сливается с тусклым светом вдалеке, а вскоре возвращается обратно. — Там выход на лестницу, — вполголоса говорит Мэдсен, подойдя к ним. — Камер я не заметил. Когда, наконец, коридор заканчивается, Хлоя облегченно вздыхает: слишком страшно идти в темноте, но еще страшнее то, что вокруг стоит какая-то мертвая тишина, будто они одни на маяке. И вдруг Хлое в голову приходит шальная мысль — а что, если это она сбрендила, и Макс на самом деле уехала в Сиэтл, а ее записка — просто глупая шутка, дурацкий способ поквитаться за отвратительное действо в гостинице, и когда они поднимутся наверх, то обнаружат пустые помещения, и ни Макс, ни ректора там не будет, и что хуже — найти мертвую Колфилд, не выдержавшую издевательств Уэллса, или узнать, что Макс исчезла навсегда, и всю жизнь потом задавать себе вопрос — где она, почему так стремительно покинула город и что это было с ней на закрытии праздника Академии? Внезапно Дэвид, идущий впереди, резко останавливается. — Что? Хлоя замирает на две ступеньки ниже него, сзади кряхтит Фрэнк. Дэвид поднимает вверх руку, словно требует прислушаться, и все трое застывают в нелепых позах, пытаясь уловить хотя бы звук. Хлоя смотрит на бритый затылок Мэдсена, на его руку, которая медленно опускается, и вдруг до ее ушей долетает едва слышный странный свист. Дэвид медленно оборачивается. Хлоя кивает: слышу. Фрэнк, который идёт третьим, довольно бесцеремонно отодвигает Хлою в сторону и проходит вперёд. Им остаётся пройти один изгиб лестницы, чтобы оказаться у дверей помещения, откуда идёт этот странный свист, и Бауэрс мигом оказывается вровень с Мэдсеном. Пару секунд они глядят друг на друга, обмениваясь каким-то им одним понятным мысленным сообщением, потом Фрэнк кивает и взводит курок. Хлоя нетерпеливо переминается с ноги на ногу, ожидая знака двигаться дальше. Наконец, Фрэнк начинает медленно подниматься: зажав пистолет в правой руке, левой он опирается на стену, а Дэвид шаг в шаг следует за ним. О Хлое как будто забыто, и она также медленно ставит сначала одну ногу на ступеньку, затем другую, рукоятка Беретты в ее руке становится влажной, и она суёт пистолет в задний карман, потому что боится, что он выскользнет. За последней ступенькой оказывается массивная железная дверь, явно новая, с глазком и толстой ручкой, и Фрэнк нерешительно оглядывается на Дэвида, а тот, поднявшись тоже, припадает ухом к двери, слушает, и Фрэнк поднимает пистолет на уровень глаз, готовясь к выстрелу. — Прикрой меня, — шепчет Дэвид, и Бауэрс кивает. Дэвид резко нажимает на ручку и ногой открывает дверь. Одним стремительным прыжком Хлоя преодолевает последние ступеньки лестницы и вслед за мужчинами вбегает в помещение — это большая круглая комната без мебели, с маленьким окном под самым потолком — единственным источником света. Никаких следов людей нет, комната пуста, за исключением… Хлоя дергает Дэвида за рукав, вынуждая обернуться. Он вопросительно смотрит на нее, и девушка показывает ему на стул, стоящий в углу. Ножки его обмотаны чем-то напоминающим скотч. Тёмные брови Мэдсена сходятся на переносице, и он мрачно скользит взглядом по странной комнате, а потом шепчет Фрэнку: — Здесь пусто. Идём дальше. Бауэрс кивает и выходит первым, за ним — то и дело оборачиваясь, следует Дэвид, а последней идёт Хлоя. И, уже слыша шаги Бауэрса на лестнице, она вдруг поднимает голову и видит прямо над дверью, под самым потолком камеру, чей всевидящий глаз направлен прямо на них. Дальше все происходит очень быстро. Хлоя пытается схватить Дэвида за руку, чтобы предупредить, но он ушел вперед, и она выскакивает из комнаты обратно на лестницу и громко шепчет «Камера!», но Фрэнк уже так высоко, что видно только его сапоги, и ее свистящий шепот разносится в чуткой тишине маяка, Дэвид оборачивается, и в этот момент раздаётся выстрел. На секунду все замирает, останавливается, застывает в ужасе необратимости, а потом грузное тело Бауэрса вдруг оседает, словно ему подрубили ноги, и с мерзким стуком катится вниз, пересчитывая ступеньки. Онемев от ужаса, Хлоя хочет крикнуть, но у нее не получается, и, лишь когда она видит залитое кровью лицо Фрэнка у своих ног, из ее горла вырывается даже не всхлип, а какой-то полузадушенный писк. И тут Дэвид делает совершенно неожиданную вещь — он вдруг бросается вверх, стреляя без остановки, и Хлоя не успевает его остановить, топот ботинок замирает где-то наверху, и уже оттуда Хлоя слышит звук удара, какой-то странный, полузадушенный стон, а затем громкий, в полную силу, крик Дэвида: — Хлоя! Не думая о последствиях, уже ничего не боясь, она бежит по лестнице, спотыкается, чуть не падает, а когда добирается до верха, то видит, что Дэвид борется с ректором посреди узкого коридора, оружие валяется на полу, а мужчины, сплетясь в каком-то безумном объятии, пытаются покалечить друг друга. Хлоя прижимается спиной к холодной стене, с ужасом глядя на них. — Хлоя, найди Макс! — Кричит Дэвид, и Хлое в глаза бросается безумное лицо Уэллса, который тянется руками к шее Мэдсена и шипит сквозь стиснутые зубы. Она не может сдвинуться с места. Ноги словно вата. — Хлоя, я разберусь, ищи Макс! — Дэвид бросает взгляд на падчерицу, и в этот роковой момент ректору удаётся нанести ему удар коленом в пах. Мэдсен сгибается от боли, а Уэллс, сжав одной рукой другую, размахивается и бьет Дэвида по спине. С глухим стоном ее бывший отчим падает на пол, а Уэллс тут же валится сверху и стискивает цепкими пальцами его шею. От ужаса Хлоя не может даже пошевелиться, словно во сне она видит, как багровеет лицо Дэвида, как он извивается всем телом, будто рыба, пойманная на крючок, а Уэллс наваливается уже всем весом, судорожно вращает белками глаз, сдавливая шею Мэдсена все сильнее и сильнее. — Х…х… — хрипит Дэвид, и Хлоя вдруг понимает, что он зовёт ее. — Хл… Она видит, как ноги Дэвида скребут по полу, как по-звериному скалится ректор, стискивая в последнем усилии шею мужчины, и ничего не делает. — Хло… — Дэвид поворачивает голову, и она видит его потухающие глаза. И тогда она достаёт из заднего кармана пистолет и направляет на ректора. — Отпусти его! — Вместо голоса из ее горла вырывается какой-то сдавленный хрип. Дэвид едва заметно качает головой. — Отпусти его! Бесполезно. Уэллс даже не смотрит на нее. И тогда Хлоя стреляет. Пуля попадает ректору в шею, и из неё тут же начинает бить фонтан крови — хрипящий под Уэллсом Дэвид машет руками, закрываясь от брызжущей липкой жидкости, а ректор, отпустив Мэдсена и зажав рану рукой, обращает свой безумный взгляд на Хлою, которая все ещё стоит с пистолетом в вытянутой руке. — Ты… — Хрипит он, пытаясь встать. — Чертова… сука… Кровь просачивается сквозь его пальцы и быстро пропитывает рубашку и брюки, в воздухе стоит мерзкий запах пороха и металла, Дэвид, извиваясь, выскальзывает из-под агонизирующего ректора и отползает в сторону. Он тоже держится за шею и тяжело хватает ртом воздух, а Уэллс продолжает смотреть на Хлою своими налитыми кровью глазами. — Я… убил ее… И тебя… убью! — Он делает движение рукой, будто хочет схватить Хлою, она инстинктивно пятится назад, не ожидая, что упрется спиной в стену, и, дернувшись, стреляет опять. На этот раз пуля попадает Уэллсу в грудь и отбрасывает его назад, на спину. Хлоя роняет пистолет и видит, как конвульсивно дергаются ноги ректора, как Мэдсен брезгливо отползает подальше от расползающейся лужи крови, а потом отворачивается, и ее рвёт. Когда влажные звуки за спиной затихают, а рвота прекращается, Хлоя немного приходит в себя. Руки Дэвида берут ее за плечи, и она оборачивается, всхлипывая, утыкаясь лицом в его рубашку, пропитанную кровью Уэллса. — Все, он мертв, — голос Дэвида звучит так, будто ему в горло засыпали гравий. — Хорошо, что я в армии научился заставать противника врасплох. Он дрожит — Хлоя чувствует это губами и ладонями. — Макс, — шепчет она и поднимает голову. Дэвид кивает. — Идём. Брезгливо переступив через тело ректора, они бегут по загибающемуся вправо коридору до какой-то двери и распахивают ее. Хлоя застывает на пороге. Комната, куда они попадают, меньше предыдущей в два раза — здесь стоит кожаный диван, стол, на столе — несколько мониторов и открытый ноутбук. Окно открыто, но приток воздуха не перебивает тяжелый запах крови, пота и резины. Макс, почти обнаженная — на ней только нижнее белье — висит, уронив голову на грудь, привязанная за руки к закреплённому посреди комнаты деревянному кресту высотой метра два. Плечи и грудь ее покрыты красными рубцами — точно такими же, какие они видели на теле Рейчел на той фотографии, а на шее Макс — галстук ректора. Ее поза, тонкие вывернутые руки, безвольно свисающая голова, слипшиеся пряди каштановых волос… Из носа капает кровь, на полу образовалась уже целая лужица. Макс не двигается. Хлоя зажимает рот рукой, ноги ее подгибаются, и она сползает вниз по стене, не отводя взгляда от Колфилд. Дэвид подскакивает, неловко, торопясь, обрезает веревки, и Макс мешком падает на пол. Он бросается к ней, хватает тонкое запястье, стертое до крови веревкой. — Хлоя! Она жива! Хлоя вскакивает и подбегает к ним. — Господи, Макс, Макс! — Кричит она, оттолкнув Дэвида, разворачивает бесчувственную девушку на спину и кладет ее голову себе на колени. — Детка, открой глаза, пожалуйста, Макс, открой глаза! Это я! Тихий стон вырывается из запекшихся губ Колфилд, она едва слышно бормочет что-то, Хлоя сжимает ее щеки ладонями, слезы падают на нос и лоб девушки, длинные ресницы Макс дрожат, словно пытаются подняться. — Макс! Это я! Это я, Макс! Серые глаза открываются на мгновение — и тут же бессильно закрываются, и Хлоя прижимается мокрым лицом к ее щеке, сжимает руки, изуродованные синими следами веревки, трясёт их, плача. — Пожалуйста, Макс! Я же здесь, я нашла тебя, я здесь, открой глаза! Пожалуйста, прошу! Веки Колфилд вздрагивают, трепещут, и она, наконец, находит в себе силы и взглядывает на залитое слезами лицо Хлои. — Ты… — еле слышно вырывается из ее искусанных дрожащих губ. — Ты… — Я, — Хлоя пытается удержать рыдания в груди. — Это я, хиппи, это я… я нашла тебя… Тонкая, как плеть, рука Макс поднимается и касается ее щеки. — Ты назвала меня «Макс», — шепчет она, слабо улыбаясь. — Наконец-то ты назвала меня «Макс»…