Вес золота

Несмотря на то, что уснула Рагна далеко за полночь, сон покинул её, когда над горой занимался рассвет. Странное возбуждение мешало закрыть глаза и уснуть снова. Прохладный воздух хорошо проветриваемого помещения казался душным, тусклый свет ночника резал глаза, а мышцы ныли от недостатка движения. Юная гномка решительно спрыгнула с высокой и широкой кровати и пошла умываться. Пробуждающаяся Гора встретила принцессу сдержанным гомоном и деловитой суетой. Куда-то спешили одетые в тяжёлые серые куртки горняки, навстречу им шли гномки с затейливо украшенными волосами, прижимая к крутым бёдрам корзины, полные поблёскивающих украшений или тканей, сверкающих золотым шитьём. Они все раскланивались с Рагной и друг с другом, приветливо улыбались, и девушка осмелела. Она влилась в ручеёк женщин и пошла в ту сторону, откуда тянул ветерок, пахнущий травами и остывшей за ночь речной водой. Солнце ударило по глазам неожиданно. Только что мягкий свет факелов скользил тёмным золотом по каштановой косе идущей впереди гномки, и вот уже острый лучик отразился от её заколки и ослепил Рагну. Девушка остановилась, чтобы подождать, пока глаза привыкнут к яркому свету, и услышала странную музыку. Она неслась оттуда, из открытого пространства за высокими Главными воротами. Низкая нота «бомммм» не успела отзвучать, как на её фоне раздалось весёлое переливчатое «дили-дили-дон», чуть более низкое «дин-дон» и снова «бомммм». — Неплохой звук, как считаете, ваше высочество? — Рагна обернулась и встретилась взглядом с бездонными чёрными глазами, на самом дне которых вспыхивали озорные огоньки. — Чистый, глубокий. Похоже, падение с телеги никак не сказалось на большом колоколе. Перед принцессой, засунув руки за широкий пояс с металлическими бляшками, стоял давешний черноволосый гном, так затейливо ругавшийся на площади. Гномке сразу же пришли на ум некоторые из его заковыристых оборотов, и она покраснела. — Рагна, дочь Бруни, к вашим услугам, сударь, — спрятала она за наклоном головы заалевшие щёки. — Нарин, сын Кнуда, — гном тряхнул кудрями с проседью и с усмешкой продолжил: — По прозвищу Железный Гном, к вашим. Легендарный Железный Гном! Так вот почему тётушка весь вечер с него глаз не сводила, а потом убежала за ним в середине пира. Тот самый Железный Гном, кто придумал кольчужный сплав, позволяющий ковать прочные сетчатые сапоги. Тот самый, кто придумал прибор мелкоскоп, через который видно даже совсем незаметные трещинки и сколы в кристаллах. И на основе которого тётя сделала ту штуку, что стоит на вершине Главного Холма. Из неё можно сжечь целую армию орков, вот только работает она от солнечного света, а на солнце орки не шибко-то ходят. Видя, что девушка смотрит на него в немом восхищении, чуть приоткрыв рот, Нарин подкрутил смоляной ус (с полуседой бородой он смотрелся особенно живописно) и сказал: — Вижу, ваша бабушка рассказывала обо мне. Не желаете ли посетить мою лабораторию, ваше высочество? — Не надо, — слабо пискнула Рагна, а потом, испугавшись, что легендарный Нарин примет её слова за отказ, быстро продолжила: — «Высочеством» меня называть не надо. Зовите просто Рагной. — Ну, а я тогда просто Нарин, — Железный Гном поклонился, одновременно делая рукой приглашающий жест вглубь Горы. В лаборатории было полутемно, сюда не вело ни одно окошко с поверхности, но всё же Рагне удалось рассмотреть множество металлических конструкций, маленьких, как у тётушки, и огромных, верхушка которых терялась в темноте потолка. На большом каменном столе вперемешку были навалены бумажные листы и пергаменные свитки. Архивариуса Холмов точно бы удар хватил, если бы он увидел такое пренебрежительное отношение к древним манускриптам. На одном из свитков Рагна различила мелкую вязь тенгвара, и её сердце ухнуло вниз от сладкого ужаса. Значит, правда, что Железный Гном якшается с эльфами. И, возможно, научился у них опасной эльфийской магии — морочить, наводить иллюзии, лишать воли. — Вот смотрите… смотри, Рагна, — Нарин отвлёк её от разглядывания стола. — Это катушка. Если я буду вертеть вот эту ручку, между этими шарами появится молния. Настоящая, как бывает на поверхности во время грозы. Не испугаешься? Юная гномка отчаянно замотала головой, отчего коса перелетела ей со спины на грудь, и очень кстати. Можно было занять дрожащие пальцы, переплетая растрепавшийся кончик. Нарин крутанул ручку раз, другой, потом завертел так быстро, что движения слились в сплошную полосу, и между двумя стальными шарами действительно с громким треском пролегла ослепительно белая молния. Только в отличие от той, что бывает снаружи, она всё никак не гасла, наполняя воздух лаборатории запахом озона и опасности. Рука Нарина мелькала всё реже, он отпустил рукоять, и та, провернувшись несколько раз, замерла в поднятом положении. Молния с тихим шипением погасла ещё раньше. След её ослепительного сияния ещё остался на сетчатке глаза, и все предметы, на которые смотрела Рагна, были перечёркнуты горизонтальной полосой. — Ну, как? Понравилось? — Лицо Нарина тоже было перечёркнуто, чёрные глаза сверху, а чёрные усы получились снизу. Рагна улыбнулась и закивала, боясь, что не сдержится и прыснет. Но смех быстро прошёл, и она смогла задать вопрос: — А зачем вам молния? Против орков? — Ради одних орков не стоило и клеть городить. Нет, есть у меня мысль, что если засунуть эту молнию в прочный прозрачный сосуд, да заставить гореть долго и ровно, можно всё Подгорное королевство осветить. От дна шахт до караульной на Вороньей Горке. — А кто же рукоятки вертеть будет? Тут же целое войско нужно! Нарин рассмеялся и сразу помолодел, как тётя Бьядмюнья в такие моменты. — Зачем же войско? Пусть река крутит. Или вон ветер на вершине Горы — он там никогда не стихает. Входная дверь откатилась в сторону, и в комнату вошёл горняк с длинными чёрными усами и в смешной ушастой шапке. — Привет, Нарин. Брат вот тебе завтрак прислал, как чувствовал, что ты опять поесть забудешь. Тут он заметил стоящую у стола принцессу, и взгляд его серо-зелёных глаз сразу потемнел. — Ну-ка, отойдём в твою подсобку, друг. Слово к тебе есть. Оба гнома скрылись за деревянной дверью в дальнем конце лаборатории и заговорили на вестроне, видимо, надеясь, что принцесса не знает языка людей. Но у Рагны были хорошие учителя, а доски, пригнанные неплотно, совершенно не препятствовали прохождению звука. — Учти, Нарин, эта девушка — невеста Кили. А ты знаешь, что, будь он король или подсобный рабочий, мы за него любому глотку перегрызём. И если ты, неразборчивая твоя душа, вздумаешь у узбада девчонку отбивать, я тебе вот этой киркой дурь из башки выбью. С человеческими женщинами шуры-муры крути! А Рагну оставь в покое. — Ты совсем с ума сошёл, Бофур? Она же мне во внучки годится! С какой стати мне с ней что-то крутить? И ваши сказочки про моих якобы любовниц-человечек вот где уже сидят! Она ученица Бьядмюньи! Понимать надо! Когда кузина Даина совсем ослепнет, кто её дело продолжит? То-то же. А выйдет она за узбада или нет, неизвестно. Молодая ещё, двадцать раз передумать успеет. Рагна задумчиво направилась к выходу. Нарин прав, тётушка постепенно теряет зрение. А значит, скоро не сможет создавать новые приборы и придумывать для стеклодувов новые задания. И именно она, Рагна, единственная ученица, должна принять её дело. Да и что может сравниться с радостью укрощения света, невесомого, неосязаемого? Бьядмюнья научила её, как удержать свет в руках, как повернуть луч столько раз, сколько тебе хочется. Сравнится ли с этой властью унылое сидение на троне и возня с глупыми плачущими младенцами? Укрощение молнии Нарином сулило множество новых интересных дел. По дороге в свои покои Рагна уже почти придумала, как сделать сосуд для прирученной молнии, чтобы он не перегревался и не плавился. Только чем дальше шла юная гномка, тем пустыннее и темнее становились коридоры, скоро она осталась одна. Попыталась определить направление, помня, что Главный вход на юге. Свернула направо, коридор резко изогнулся и упёрся в завал. Пришлось возвращаться. Бесконечная путаница гранитных переходов или обрывалась пустыми неосвещёнными помещениями, или уводила вниз, в шахты, откуда раздавался далёкий стук молотков. В очередной раз свернув в пустынный коридор, Рагна прислушалась: стук её каблучков дробился эхом за причудливыми поворотами. Нет, это не эхо. Кто-то поднимался по лестнице, ведущей из непроглядной тьмы. Она облегчённо вздохнула и прислонилась к стене. В горе не может быть ничего страшного: орки, варги, волки и медведи — все они водятся на поверхности, а дракон давно убит. На стенах жёлтого гранита заметался отблеск факела, и из тёмного коридора выступила Дис, мать Кили. Рагна поспешно присела в поклоне. — Рагна? Что ты здесь делаешь? — в голосе пожилой гномки не было раздражения, кажется, она даже улыбалась. — Прошу прощения, госпожа Дис, я заблудилась. Не подскажете ли, как пройти к моим покоям? — Далековато же ты забрела, милая, в самое сердце Горы. Пойдём, провожу. Любопытство потянуло за язык, и Рагна спросила раньше, чем успела сообразить, насколько неуместен её вопрос: — А вы, госпожа, из шахты идёте? — Нет, почему ты так решила? — Дис даже остановилась, чтобы бросить взгляд на красную от смущения спутницу. — А, ты, верно, и мимо шахт прошла. Сколько же ты тут плутаешь? Поди, с самого утра? Рагна кивнула и машинально сглотнула слюну: есть хотелось всё сильнее. — Нет, я своих мальчиков навещала — сына и брата. Мы с тобой сейчас не в покои твои пойдём, а к Бомбуру. Скоро обед, у него наверняка уже всё готово, а ты, я гляжу, и завтрак пропустила. Дис свернула в новый коридор, Рагна поплелась следом, честя себя на все корки. Она ведь чуть не вломилась в гробницу королей Эребора. А тревожить покой усопших праздным любопытством недопустимо для гномов. Что бы подумали о ней её будущие подданные? И тут же вспомнила: не будут эреборцы её подданными. Потому что её предназначение — наука, а не политика. Хотя Кили такой красивый. И губы у него такие мягкие… Запах мясного супа с грибами защекотал ноздри задолго до кухни. Гномки прибавили шагу и скоро миновали широко распахнутые двери огромного помещения. Когда-то, рассказывала Дис, до нападения дракона, здесь готовили еду только на королевскую семью, но теперь кормили всех, кто не мог готовить дома, а трактиры и харчевни ещё не открылись под Горой — с продуктами до сих пор были перебои даже у людей, в близком Дейле, вино же везли из далёкого Минас-Тирита, и ценилось оно на вес золота. Вина в столовой, конечно, не подавали, но за еду гномы не платили: пока не установится старый порядок, пока не потекут в Гору деньги людей — нечем платить горнякам да кузнецам. Так же точно было и в первые годы в Эред Луине. Торин сказал: «Пока жив хоть один потомок Дурина, народ его голодать не будет». Продали тогда всё, что вынесли на себе из горящего дома, всё, что сохранили в тридцатилетнем странствии, кроме венца принца, но выжили. А потом постепенно оправились, разбрелись по северо-западу Средиземья, и прирастать стала казна Короля-под-Горой, а с нею и кошельки его подданных. Толстый гном с рыжей косой, прячущейся под чистым передником, помешивал в большом котле огромной поварёшкой. От этого аппетитный запах становился ещё сильнее и заставлял мучительно сжиматься пустой желудок. — Бомбур, налей-ка нам скорее супа, пока мы у тебя твой котёл не отняли! — громко потребовала Дис. Толстяк разулыбался, карие глазки совсем скрылись между румяными щеками и огненными бровями. На столе перед гномками тут же возникли две тарелки с дымящимся супом, в котором плавали кусочки нежного кроличьего мяса, грибов и ароматных трав. Рагна схватила ложку и, наплевав на приличия, начала жадно поглощать суп, дуя на горячее. Дис ела спокойно, поглядывая на будущую невестку с доброй улыбкой. Мальчишки всегда голодны, сколько им ни накладывай. Уже за семьдесят обоим, а для неё они всё ещё маленькие. Да и разве выглядят эти двое солидными взрослыми гномами? Ладно, Кили, он из-за своей бритой физиономии будет похож на подростка, наверное, и в двести лет, если не забросит лук, конечно. А он вряд ли забросит. Младший твёрдо решил, что посвятит себя военному делу. Старший, Фили, примет корону после Торина, будет править народом, обзаведётся семейством, а он, Кили, станет при нём как Двалин – военным советником и наставником молодых воинов. Впрочем, и Фили на наследника престола похож маловато. Посмеивается в пшеничные усы, спрятав ложку Кили, пока тот за горбушкой хлеба тянулся. Младший и в тарелке посмотрел, и под тарелкой, даже под стол заглянул, пока догадался, чьи проделки. Свёл сурово тёмные брови, став удивительно похожим на своего отца. Чем старше становятся сыновья, тем сильнее проявляются в них фамильные дуриновские черты. Хорошо хоть характером Фили пошёл в Хальва, весёлый, солнечный он, в Синих Горах ни одного гнома нет, кто не любил бы старшего сына Дис. И младшего за собой тянет, не даёт грустить, веселит и подначивает по-доброму. Правда, у Кили своей дури с избытком, зато и обиды прощает быстро. Уже помирились, хохочут над чем-то, за добавкой тарелки протягивают. Счастье матери — умные, весёлые, работящие сыновья. Девочку вот не дал Махал, но девочки вообще рождаются не в каждой гномьей семье. Пройдёт лет двадцать-тридцать, встретит Фили единственную, приведёт под свой кров, оставив её родителям взамен драгоценный помолвочный пояс. А если больше повезёт Кили — что ж, значит, присматривает Махал за потомками Дурина, не даёт прерваться древнему роду. На то, что женятся оба сына, Дис не рассчитывает. Очень редки такие случаи в гномьих семьях, за последние двести лет ни одного не было. А сыновья уже уминаю гречневую кашу с гуляшом, даже смеяться престали — только и слышно, как ложки стучат. Весь день простояли у горна: младший молотобойцем, старший кузнецом, а после ужина пойдут наверх, мечами махать. После ещё и в трактир заглянут ненадолго — по кружке свежего октябрьского эля пропустить, новости из Келедула послушать. Люди всегда дивятся, как быстро и споро работают гномы да как они неутомимы. Не понимают, что именно для такой жизни и создавал их Махал: из камня вытесал, молоты да кирки в руки вложил, научил красоту из-под неприметной оболочки извлекать. Неутомимы и жадны до жизни гномы, как каменная твердь земная, неугомонны и вечно в поиске. Сколько мостов по Средиземью построено, дорог проложено, каменных хором возведено? Бродят по миру дети Махала, вгрызаются в скалы, выносят из глубин камни, что, кажется, сами в себе свет несут. И светом этим полнятся сердца гномов. Не дашь ему свободы, не приложишь к делу какому — сожжёт дотла, даже пепла не останется. Потому и уменьшается гномий народ, что не у всякой гномки есть силы и желание отказаться от этого света, посвятить себя мужу и детям. Не понимают они, что и отражённым светом светить можно, если горит тот свет в сердцах сыновей. Наелись оба, Кили трубку раскуривает, а Фили вещи перерывает — не может найти свою щёгольскую медную красавицу, которую недавно у старого Скиврира в кости выиграл. Долго сердился вредный медник, да на кого серчать, кроме как на себя, что всю жизнь азартен был, да так и помрёт, видно, за игорным столом. Дис видит медную кабанью голову, торчащую из неплотно задвинутого ящика комода, но выдавать младшенького не будет. Всё равно Фили скоро или сам найдёт, или Кили вынудит показать — простодушен младший сын, прав Торин, что племянника в преемники готовит. Ну, так и есть — дымят оба под вытяжным отверстием, на физиономиях такое блаженство разлито, хоть рядом с трубочкой садись. Загомонили мужские голоса и выдернули Дис из воспоминаний. Ночная смена из шахт поднялась, к обеду подтянулись и те, кто трудился наверху, в Подгорных чертогах. — А ты не гляди, что наш узбад безбород и годами молод! Ты на дела его посмотри, — горячился Вили-кожевенник. — Стал бы твой король Дайн тебя бесплатно кормить, если бы ты к нему без портков явился: возьмите, мол, отработаю? — Да потому и глуп ваш узбад, что бесплатно кормит! А умный бы правитель в долг давал да запись бы вёл, кто да на сколько съел. А потом бы должок стребовал. Раздался общий гомон — эреборцы заступались за Кили, железноногие за Дайна, а прочие кивали головами то одним, то другим. Дис наклонилась к уху Рагны: — А ты что думаешь? Кто прав — твой дед или мой сын? Только честно! Рагна покраснела и сказала, как думала: — Думаю, дедушка прав. Так он долги вернёт быстрее. Дис усмехнулась. — Долги-то вернёт да прибыли будет долго ждать. Сейчас в округе ещё еды недостаточно — поля не все засеяны, скота мало, продукты поэтому дорогие. Если гномов в долг кормить — они только на еду и будут работать. А если дать им возможность деньжат подкопить, то они их в своё дело вкладывать будут. Инструменты лучше покупать, сырьё более качественное. Их изделия будут расходиться и по высокой цене. Так они быстрее разбогатеют. Пока должник за еду расплатится, такой ушлый купец, как Глоин, уже свою лавку откроет, будет в казну налог платить. Да и закончится скоро эта столовая — как дейлцы урожай соберут, так и поставит Бомбур трактир у ратуши, он уже прошение написал, король Бард разрешил. Рагна задумалась. С одной стороны, кормить такую ораву бесплатно казалось невыгодным. С другой, гномы заработанное золото уже сейчас в дело вкладывают, это значит, что за год, много за два бесплатная еда окупится, и пойдёт прибыль от их труда. А если бы они деньги копили — лет пять ещё ковырялись бы, каждый грош экономили. И рабочих рук в Эреборе всё больше, а в Железных Холмах заметно меньше народа стало. Всю дорогу до гостевых покоев юная принцесса размышляла. Это что же получается: быть королевой не менее интересно, чем новые устройства мастерить? А ответственности-то сколько! Каждое решение короля сказывается на всём народе. Гномы, они ведь такие: долго терпеть не будут — уйдут искать лучшей доли. Двалин рассказывал, что в Средиземье гномов «бродягами» называют. Правильно, наверное, уж слишком горды дети Махала, не терпят, когда ими помыкать пытаются. Ох, и тяжёл, выходит, королевский венец! Справится ли Кили, не раздавит ли его эта ответственность? А она, чем она сможет помочь узбаду, если в самых простых вещах путается? Не станет ли ещё одной гирей у него на руках? Нет, никому принцесса Железных Холмов в тягость быть не собирается. У неё есть её кристаллы, есть тётушка, которая столько про них знает, что целой библиотеки не хватит, чтобы записать. Вот этому Рагна и посвятит свою жизнь — будет нести в пещеры гномов свет и тонкие приборы. Тоже ноша не из лёгких, но хоть ответственность за народ не ляжет на её плечи всем золотом Сокровищницы. На столе в комнате появилась высокая мифриловая ажурная ваза. В ней лежали, заполняя покои свежими ароматами, красно-зелёные яблоки, восково-жёлтые груши, черешня, бережно сохранённая в ледниках, и персики. Рагна очень любила эти фрукты, которые везли в середине лета с далёкого юга. Стоили они очень дорого, чаще всего доезжали до Железных Холмов слегка подгнившими, и дедушка Дайн ворчал, покупая для любимой внучки розово-оранжевые ворсистые плоды. Но отказать под умоляющим взглядом серых глаз у него не получалось. В конце августа персики купить было уже почти невозможно — они созревали и не могли выдержать долгую дорогу. Принцесса взяла плод, и он распался в руке на две половинки. Бомбур, видимо, из лучших побуждений вынул из них косточки. Юная гномка огорчилась. Она бережно собирала крупные, изрезанные кривыми глубокими морщинами косточки и сажала их в горшки, наполненные землёй с поверхности. Некоторые даже всходили, но, выкинув два-три листочка, неизменно засыхали, невзирая на заботу подземной садовницы. — Где пропадала с утра, племянница? — Широкое лицо вошедшей Бьядмюньи излучало спокойствие и доброту. — По городу прогулялась, а потом с принцессой Дис пообедала, — Рагна качнула в руке две ароматные половинки. — А зачем ты приказала вынуть косточки? Ты же знаешь, что я их сажаю? — Персики? — тётушка подошла к столу и склонилась над вазой. — Не знала, что их ещё можно достать. А если бы знала, конечно, приказала бы не чистить. Скорее всего, это Кили постарался угодить невесте. Слёзы подступили к глазам Рагны. — Тётушка… я не хочу замуж, — оранжевые половинки выпали из руки и закачались на скатерти, а принцесса уткнулась всхлипывающим носом в плечо тётки и зачастила, выплёскивая впечатления утра. — Я ещё так много не успела сделать… Так много не увидела и не прочитала. Ты знаешь, что Нарин придумал, как укротить молнию? Я бы могла сделать для неё такие банки, чтобы ею можно было освещать помещения вместо свечей и факелов… А королеве так много нужно знать разного про экономику, так о многом думать, а я не умею ничего! И на кристаллы у меня времени не будет… — Тише, глупая, — Бьядмюнья гладила племянницу по вздрагивающей спине. — Никто тебя прямо сейчас под венец не гонит. Успеешь ещё и попутешествовать, и знаний новых поднабраться. Да и я не все секреты тебе передала, лет на двадцать ещё хватит. А сама думала, что нужно пойти к Железному Гному и повыдергать у него остатки его кривой бородёнки. Ишь, чего удумал, подгорный змей — соблазнять юную податливую душу тёмными глубинами научных тайн. Никуда они от неё не денутся, сейчас подучится, потом выйдет замуж, детей нарожает, подрастит немного, да и вернётся к кристаллам и линзам. Это ему, старому хрычу, тридцать-сорок лет много, а для юной гномки разве это срок? Лучше бы своими учениками озаботился, чтобы было, кому через полвека вместе с Рагной трудиться для процветания детей Махала. Со своим женихом принцесса встретилась только за ужином. Решение посвятить себя оптике никуда не делось, хотя Бьядмюнье почти удалось отговорить Рагну в этот же вечер отказать Кили. Молодой король подкладывал ей самые вкусные кусочки, расспрашивал, как прошел день. А гномка смотрела на него и мысленно прощалась. Пыталась навсегда сохранить в сердце движение красивых ярких губ, разлёт бровей, взмах густых ресниц. Грустный взгляд, как будто Кили догадался об отказе, но сам не хочет начинать разговор, отвлекает пустыми вопросами, чтобы не сказала, не ударила. В груди у Рагны проваливалась, всё углубляясь, тёмная дыра, куда падали, бесследно исчезая, минуты рядом с тем, с кем было необходимо расстаться, чтобы сохранить себя. После ужина Кили куда-то повёл её. Они шли полуосвещёнными коридорами, поднимаясь всё выше. Наконец, очередной поворот вывел их на маленькую площадку на поверхности. На Рагну с трёх сторон обрушились звёзды. Огромные, как спелые августовские яблоки, и маленькие, как алмазная пыль на чёрном бархате ночи. Дорога Валар протянулась поперёк, её край прятался за надёжным тёмным боком Горы. Свежий ветерок прошёлся по плечам, прикрытым тонким шёлком нижнего платья, заставил зябко вздрогнуть. Кили накинул на принцессу свой кафтан. От него пахло табаком, чернилами, а ещё чем-то терпким и волнующим. — Здесь мы сидели до дня Дурина, ждали, пока не прокричит дрозд. В стене раньше была потайная дверь, но дракон сломал её, обрушив почти полсклона. Площадку недавно расчистили, но никакой тайны, конечно, здесь уже не сохранить. Рагна смотрела в небо, которое пыталось утянуть её в себя, но за спиной была Гора, и рука Кили уверенно и тепло лежала на её плечах. С ним было не страшно даже в этой звёздной пропасти. — Ты весь вечер хочешь мне что-то сказать, я вижу, — Кили властно, но мягко развернул принцессу лицом к себе. Звёзды скрылись за спиной, тёмный склон дарил ощущение покоя и надёжности, а тёплые руки, кольцом охватывающие спину, — защищённости. Рагна почти собралась с духом, чтобы сказать жениху, что разрывает помолвку, но её взгляд, не в силах подняться выше, задержался на старом белом шраме на правой щеке Кили. Когда бы и как он его ни получил, это, должно быть, было очень болезненно. Не особо понимая, что делает, гномка приподнялась на цыпочках и осторожно прикоснулась губами к неровной щетине над белым пятном. И тут же оказалась притиснута к широкой груди, а её рот накрыли крепкие, сладкие, с привкусом кислых ягод губы. Поцелуй всё длился, Кили овладевал то верхней её губой, то нижней, то быстро проводил языком по полуразомкнутым зубам Рагны и снова возвращался к мягким податливым губам. Запах ягодного вина кружил голову, принцесса чувствовала во рту его терпкий вкус и казалось, пьянела от него. Не в силах удержаться на ногах, если это будет длиться, она разорвала поцелуй и спрятала лицо, уткнувшись в шнуровку на груди короля. Отказаться вот от этого? А стоят ли все молнии мира стука сердца под щекой? Она и правда решила отказаться от ощущения уплывающей из-под ног земли? Никогда больше не чувствовать себя летящей меж звёзд, поддерживаемой крепкими надежными руками? Это просто немыслимо. Но молнии… и Бьядмюнья, и страх не справиться, не выдержать тяжести золотого венца... — Я не хочу замуж сейчас, — слова вырвались против воли, да ещё и голос такой противный, просительный, как будто она не принцесса и невеста, которая в своём праве решать, когда и что делать, а какая-нибудь харадская невольница. — Давай подождём немного, — Рагна попыталась взять себя в руки, но получилось плоховато. — Хорошо. Я буду ждать тебя столько, сколько ты захочешь, — слова Кили отдавались смешной вибрацией под щекой, и гномка поймала себя на желании одновременно захихикать и прижаться покрепче, чтобы эта вибрация прошла через всё её тело. — Лет двадцать? — слова выскочили, минуя разум, и принцесса зажмурилась: «Только бы он не согласился на такой долгий срок…» — Десять, больше я не выдержу, — Кили рассмеялся, и Рагна понадеялась, что за смехом он не услышал её тихое: «И я». Тётушка, видимо, что-то такое сказала Нарину, потому, что он больше не звал Рагну в свою лабораторию, не рассказывал о молниях. Зато сама Бьядмюнья целыми днями торчала у него безвылазно, возвращаясь в свои комнаты только к ужину. Кили был постоянно занят, точь в точь, как дедушка Дайн, и Рагна, наверное, сбежала бы домой, если бы не будущая свекровь. Дис оказалась удивительно терпеливой и отвечала на все вопросы юной гномки. Но если бы Рагна была более наблюдательной или хотя бы чуть более взрослой, то заметила бы, что дочь Трайна умело сводила все разговоры к доле правителя. Подсовывала книги, которые хорошо бы прочитать, чтобы понять, почему нужно заключать договор на таких условиях, а не на других, рассказывала истории про королей древности. При таком, казалось бы, праздном времяпрепровождении Рагна к вечеру сильно уставала и с удовольствием выходила прогуляться с женихом. Сначала только на склон Горы, а потом Кили стал брать пони, и они отправлялись на юг, беседуя под мерное журчание Быстротечной, или на запад, в заросли молодого орешника. Кили дал Рагне свой лук и показал, как натягивать тетиву, накладывать стрелу, целиться и стрелять. Он стоял близко-близко, так, что его дыхание горячило ухо и шевелило локон, выбившийся из причёски. Сердце Рагны сладко ухало куда-то вниз, ноги подкашивались, а щёки заливал румянец. Хорошо, что Кили стоял за спиной и не видел его. Как в таком состоянии натянуть стрелу? Конечно, урок стрельбы быстро превращался в урок поцелуев, и Рагна с Кили снова и снова проходили одну и ту же сладостную тему. Возвращались в Подгорный дворец пьяные без вина, с покрасневшими припухшими губами и шальными глазами и долго стояли перед дверью комнаты Рагны, пока в коридоре не раздавались чьи-нибудь шаги. Но кончилась неделя, и Бьядмюнья засобиралась домой. Ещё три дня бесед с Дис, три вечера под августовскими яблочными звёздами – и караван железноногих гномов направился на восток. До выезда за пределы Дейла свою невесту сопровождал Кили, а дальше, до середины пути между Горой и Железными Холмами, отряд под командованием Двалина. Высокий гном в неизменном бизоньем полушубке клевал носом и иногда всхрапывал, как пони. — Что это с Двалином? — поинтересовалась Рагна. — У его дочки зубы режутся, вот она им с женой спать и не даёт. Может, хоть в походе отоспится, — улыбнулся Кили. — У Двалина маленькая дочь? Но он же старый! — Какой же он старый? Сто семьдесят один год — разве это старость? А дочка явно в папу пошла, боевая. Он и назвал её Макаррад. Рагна тоже заулыбалась и подумала, что вес золотого венца её больше не пугает. Тот, кто называет свою дочь «Честь», знает: есть много вещей тяжелее золота. Гордость, преданность своему народу, ответственность за тех, кто зависит от тебя. Такими уж создал Махал своих детей, что любому из них по силам эта ноша. Надо только трудиться, и всё получится.