Вес золота

— Двалин, а если он ей не понравится? — молодой король нервно сдвинул на затылок тяжёлый венец Трайна Первого, потом опомнился и опустил корону на положенное место. — Ну, ей не глянется, так королю Дайну понравится точно. В поясе же золота фунта два, да и камни большие и глубокие, как воды Келед Зарама. Старый воин, стоя за правым плечом своего узбада, едва удерживался от желания сложить на груди руки, чтобы отгородиться от любопытно-насмешливых взглядов жителей Железных Холмов. Ох, неладно Кили с Балином в прошлом году съездили сюда. Надо было поподробнее расспросить брата, что да как. А то сейчас и невдомёк, почему у железноногих гномов такие ожидающе-весёлые рожи. Балин же задумчиво покачивался с пятки на носок своих новых сапог и, казалось, не замечал повисшего в воздухе напряжения. Наконец дальние двери Тронного Зала распахнулись, и король Дайн Железностоп стремительно прошествовал к гостям. За его спиной шли его сын, Торин Каменный Шлем, суровые седовласые советники и Бьядмюнья с красивой рыжеволосой молодой гномкой. — Здоровья тебе, дядюшка, и всем твоим родичам, — склонил голову молодой Подгорный король. — Я привёз вторую часть выкупа. Дайн Второй приветствовал племянника как равного и в знак доверия даже не стал проверять качество камней, велел сразу везти их в Сокровищницу. — А это я выковал для моей невесты, Рагны, — в ладони Кили развернулась широкая золотая лента, светлые топазы мягко блеснули. Король Железных Холмов принял в руки пояс и нахмурился. — Почему не изумруды? Тебе же ясно было сказано, какие камни вставлять? Не бывать моей племяннице за тобой! — золотая лента полетела в лицо молодого узбада. Кили перехватил её и молчал, не зная, как реагировать на оскорбление. — А я не хочу с изумрудами! — Двалин и не заметил, как юная гномка оказалась между медленно закипающими королями. — Ненавижу изумруды! Я от их цвета на покойницу становлюсь похожа. Девушка топнула ножкой и потянула пояс из кулака Кили. Двалин глядел во все глаза. Эта красавица — Рагна? Когда успело мелкое рыжее недоразумение, оставлявшее за собой поваленные стулья, разбитые чашки и рухнувших стражников, превратиться в высокую стройную принцессу? Разве что непокорные рыжие кудри, стянутые тонкой золотой сеточкой, были те же. Да широко распахнутые серо-голубые глаза всё с тем же неуёмным любопытством глядели на опешившего Кили, как когда-то на старшего Фундинула. Ведь только Балин мог угомонить юную непоседу, его она готова была слушать сутками, даже, кажется, моргать забывала. Молодой король разжал кулак, и Рагна обернула вокруг тонкой талии золотую ленту. И на аквамариновом шёлке её платья большие топазы сразу стали таинственно-бездонными, средние заблистали яркой голубизной, а мелкие отбросили острые лучики от тонких граней. Двалин поразился, как точно его узбад выбрал камни. Точно такой же тайной лучились в свете факелов серые глаза принцессы. Кили растерянно оглянулся через правое плечо, и старый воин лихо, по-мальчишески подмигнул своему молодому королю и другу. Дайн Второй сердился недолго. Ведь, в конце концов, всё вышло по его желанию. На пире в честь высоких гостей и родичей бывшую невесту Торина, Бьядмюнью, посадили между братьями Фундинулами, и она полностью завладела вниманием старшего, так что младший смог отдать должное каждому из блюд, выставленных на стол. А когда живот дал понять, что в него больше не поместится ни одного кусочка и даже ни одного глотка (чего не бывало на памяти Двалина уже лет… полста, как минимум), старый воин решил оглядеть поле боя. Гномы пили, ели, пели и снова пили. Балин что-то рассказывал склонившейся к нему Бьядмюнье, а она отрешённо улыбалась, покачивая в пальцах кубок из горного хрусталя. Кили старательно налегал на жаркое, видимо, ему долго пришлось выслушивать наставления дядюшки, и он спешил наверстать упущенное. Рагна по правую руку от него ковырялась в тарелке. Судя по тому, что там уже невозможно было понять, что за куски перемешались в однородную кашицу, занималась она своими изысканиями довольно давно. Двалин неободрительно хмыкнул. Гномка должна есть много и вкусно, как его Гёрд. Иначе откуда у неё хватит сил на работу, детей и мужа. Осенью, как только родители его невесты разместились в свежеотремонтированных покоях, он преподнёс ей помолвочный пояс с бирюзой. Отец Гёрд немного поворчал в седые усы, но противиться выбору дочери не стал. А зимой пришлось срочно ковать и свадебный пояс — по утрам целительницу тошнило, у неё сильно болела голова, и мастер Нарви сказал, что у них будет девочка. Надо будет дать ей какое-нибудь цветочное имя. Ведь не иначе, как в цветах да лекарственных травах нашли они её. В это лето Драконья Пустошь покрылась невиданным морем высоких трав. Как будто земля, впитав в себя кровь пяти рас Средиземья, решила отплатить тем, кто так обильно полил её. Сначала Двалин охранял Нарви и Гёрд в походах за цветами и кореньями, а осенью мастер стал отпускать их одних. Правда, мешки теперь были не так полны — у них не всегда хватало на сбор времени, но до того момента, как мороз сковал землю, они хоть раз в неделю, да ездили в Пустошь. И теперь Двалин сидел с дымящейся трубкой под вентиляционным отверстием с такими же, как он, татуированными и разукрашенными шрамами старыми вояками, слушал их воспоминания о прежних временах и пирах. Глядел, как крутит молодой король в быстром танце свою невесту, как несётся за ней лёгкая пена её огненных волос, и думал о том, успеет ли он вернуться до рождения дочери. Вроде бы, должен успеть — мастер Нарви говорил, что не раньше конца мая, а сейчас ещё первая декада не миновала. Неделю гостили эреборские гномы у своих родичей в Железных Холмах. Неделю о чём-то совещались короли, Торин Каменный Шлем и Балин в Малом Покое. Неделю маялся тоской и бездельем Двалин. Только и забывался, когда мерился силой или умением с воинами Железностопа, да беседуя с юной будущей своей королевой. Девчушка оказалась сообразительной, а то, что любопытства в ней на пятерых, он помнил ещё с прошлого своего приезда. Только теперь интересы молодой гномки вертелись вокруг её жениха. Раз пять пересказал Двалин их поход от Синих Гор до Эребора, старательно подбирая слова, чтобы не напугать и не расстроить девушку. Потом пришлось вспоминать детство Кили, как Хальв нашёл его, как жили они в Эред Луине. Попутно понял старый воин, что он неправильный гном. Что его гнетут низкие гранитные своды холма. А хочется ему на простор, в степь, пришпорить пони, чтобы побыстрее увидеть сверкающую белизной вершину Одинокой Горы. И он рассказывал о колышущихся под ветром травах, о шелесте листвы над головой, о звонких голосах горных речек. О том, как летом нагревает солнце гранитные валуны и дрожит, струится над ними воздух. А в этих прозрачных струях, на немыслимой высоте, невидимый с земли поёт жаворонок. О суровых зимних ветрах Долины Трайна, которые, кажется, сдувают воздух с губ прежде, чем успеваешь его вдохнуть. О тяжёлых снежных шапках, что с тихим шорохом рушатся с широких ветвей синих елей Хауд Лин. О жёлтой траве Рудаура и белых камнях, как клыки злобных чудовищ торчащих на вершинах древних холмов. О немыслимо глубоких тёмных пещерах Мглистых Гор и ещё более тёмных и недобрых деревьях во владениях Лесного Короля. Ровно через неделю посольство Одинокой Горы отправилось домой. Чёрный Уголёк, зажатый между флегматичными пони братьев Фундинулов, отчаянно бунтовал, пытался кусаться и вставать на дыбы, а его всадник вместо того, чтобы сдерживать вредное животное, всё оглядывался на рыжую головку, мелькавшую в потаённом окошке под самой вершиной Холма. Тогда Балин тронул своего пони, взял за уздцы это балрожье отродье и первый тронулся в путь. Ему оглядываться было не на кого — Бьядмюнья сказала, что не хочет пропустить утренний свет, который как-то по-особенному должен преломляться в её ненаглядных кристаллах, и провожать эреборцев она не будет. — Тётушка, а ты никогда не хотела отправиться в приключение? — облачко пыли растаяло за поворотом дороги, и Рагна спрыгнула с высокой приступки под окном. — Какое приключение, о чём ты? — Бьядмюнья оторвалась от окуляра своего оптического прибора, позволяющего увидеть самые крохотные дефекты в камне. — О приключении! Настоящем! Чтобы поехать далеко-далеко, увидеть новые места, новых гномов. А может, даже людей или эльфов! Пожилая гномка поверх очков поглядела на свою внучатую племянницу. Щёки раскраснелись, глаза сияют, мягкие бакенбарды распушились, а кудри, и так-то непослушные, потеряли последние заколки и гребешки. — Это тебе Кили напел про свой поход на дракона? Так ты должна помнить, чем он окончился. — Нет, — погрустнела племянница. — Кили мне почти ничего не рассказывал. Он больше меня слушал. Я с мистером Двалином беседовала, пока дедушка и Кили целыми днями торговались. — Ах, Двалин, — понимающе усмехнулась Бьядмюнья. — Этот бродяга много наплести может. Ты знаешь, что он родился в дороге, в телеге, под рваным матерчатым шатром? — Как в телеге? — прыснула в ладошку Рагна. — А так. Это случилось через два года после нападения дракона на Эребор. Мы, в Железных Холмах, не могли принять всех беженцев, которых было в несколько десятков раз больше, чем нас. Кое-кто остался, а остальные дальше пошли, на юг, в Гондор. Но и там осели лишь несколько семей. Тогда король Трор повёл свой народ на запад, в Рохан, в знаменитые Блистающие пещеры. Конунг Фреалаф приказал выставить заставы на дорогах и не пускать беженцев в свою страну. «Там где есть гномы, рано или поздно появляется дракон», — были его слова. Не криви губы, Рагна. Короля Фреалафа можно понять. Наследник безумного Хельма Молоторукого, он с трудом поднимал свою страну из руин. Работники были ему нужны, а вот проблемы — вряд ли. Там, в Роханских степях, и родился Двалин Фундинул. Говорят, первой игрушкой служил ему кастет отца. — И с тех пор он путешествует, да? — Не совсем, но да. Как только стал совершеннолетним, а могучим и искусным воином он стал ещё раньше. — Я тоже хочу путешествовать, — Рагна взмахнула руками. — Хочу увидеть лес и горы до неба. Хочу скакать на пони по полям, и чтоб трава ласково касалась моих колен! — А обгореть на солнце так, чтобы кожа пластами слезала, хочешь? А кормить своей кровью бесчисленные полчища комаров и оводов? Мокнуть неделями под холодными осенними дождями и не иметь возможности переодеться, потому что мелкая морось проникает везде и сухой одежды просто нет? Из последних сил тянуть себя и полумёртвого пони через сугробы, ведь если остановишься, то уже не встанешь? Про это твои ненаглядные эреборцы рассказывали? — Нет, — насупилась юная гномка. — И всё равно я хочу поехать хоть куда-нибудь! Мне уже тридцать лет, а я дальше десяти лиг от нашего Холма не отъезжала. И то это было так давно, что я уже и не помню. Бьядмюнья вздохнула. Принцесса разумная девушка, но рассказы старого бродяги, видимо, затронули в ней какую-то неведомую струну, и теперь она будет рваться из-под Холма со всем нетерпением юности. А если не получится, так и заболеть может, чего доброго. — Через неделю пойдёшь к деду и заведёшь разговор о том, что неплохо бы посетить своё будущее королевство. Своими глазами посмотреть, как там дела идут. Глядишь, и отпустит. Не неделя и не две понадобились любимой внучке, чтобы уломать деда отпустить её в гости в Одинокую Гору. Наконец в конце августа с обозом, везущим кольчуги для Дейла, отправились и Рагна с Бьядмюньей. — Тётушка, тётушка, смотри! — юная гномка вертелась в седле так, что даже флегматичный пожилой пони вздрагивал и косился. — Кто это, тётя? Бьядмюнья вгляделась в предрассветную хмарь. Три высоких всадника в тёмных одеждах едва различались среди клубов серого тумана. Головы покрыты капюшонами, мечи в заспинных ножнах с простыми, неизукрашенными рукоятями. Промелькнули бесшумно по краю дороги, даже лошади подковами по каменным плитам не стукнули. — Дунаданы. Осколки некогда великого народа, из людей, но с примесью эльфийской крови. С самой постройки охраняют Великий гномий Восточно-Западный тракт. Мало их осталось, не везде успевают. — А почему они здесь? Тракт же гораздо южнее? — А почему бы им здесь не быть? Они защищают все добрые народы Средиземья, вот и нашу дорогу проверили. Да ты не бойся, — улыбнулась Бьядмюнья племяннице. — После битвы у Эребора орков и прочей нечисти ещё долго не будет в этих краях. Пожилая гномка подавила зевок и потёрла ноющую спину. Выехали сегодня ещё до света, чтобы за один переход покрыть оставшееся расстояние до Эребора. Караван шёл медленно, с частыми остановками из-за тяжело гружёных телег. Четыре предыдущих дня пути выдались нелёгкими для «тётушки», которая была на четверть века старше короля Железных Холмов, дедушки Рагны. Двести два, конечно, не возраст для гномки, но только если она не сидит сиднем в лаборатории, а Бьядмюнья в последние годы совсем перестала покидать Холм. Да и в шахты больше не спускалась, кристаллы ей приносили, оставалось только пальцем ткнуть: этот годен, а те забирайте на побрякушки. Августовский день разгорался быстро и неумолимо. Солнце выкатилось из-за Железных Холмов и начало припекать. Бьядмюнья проследила, чтобы племянница закутала платком лицо, обгоревшее в первый же день похода. Стыд-срам, девке тридцать лет, а у неё нос шелушится. Вскоре и слепни зажужжали над крупами пони, лошадки прибавили ходу, надеясь убежать от болезненных укусов. Долгого привала делать не стали — переседлали пони, перекусили всухомятку — и снова в путь. К четырём пополудни въехали в заново отстраиваемый Дейл — город, где ещё двести лет назад вместе мирно жили люди и гномы. За полтора года, прошедшие с освобождения от дракона, руины некогда прекрасного города расчистили и на старых фундаментах кое-где встали новые дома. Король Бард, потомок королей Дейла, бросил клич, посулив людям и гномам хорошую плату за помощь в строительстве. Бьядмюнья не знала, откуда пришли люди, но гномы здесь были отовсюду: и местные, вернувшиеся домой из далёкого Эред Луина, и пришлые, кто всю жизнь кочевал по Гондору и Арнору, прокладывая дороги и возводя мосты, и даже из Железных Холмов. Король Бард плату не задерживал, был щедр и справедлив. Первым делом возвели высокие каменные дома в три этажа на восточной окраине, где расселили потомков спасшихся из Дейла сто семьдесят лет назад и тех, кто решил перейти под руку Барда. А с этой весны начали отстраивать центр и первым делом городскую ратушу с высокой колокольней. Большие башенные часы заказывали у Дайна Железностопа, а особо прочное стекло варилось под личным присмотром Бьядмюньи, поэтому гномка и свернула к центру Дейла: проследить, правильно ли установили часы, не загубили ли её работу. Затейливый мат на вестроне разносился далеко окрест. Причём, судя по густоте голоса и чуть рычащим согласным, ругался гном. Да как ругался! Многоэтажные конструкции стройно и логично возносились ввысь, объясняя происхождение и затейливую родословную неких совершенно невозможных гибридов, руки у которых росли совсем из других мест, нежели у прочих жителей Средиземья, а мозги находились в противоположном конце их туловищ. Бьядмюнья замешкалась, раздумывая, не повернуть ли, но племянница всё равно уже успела услышать слишком много и, скорее всего, запомнила больше половины. Так что уезжать смысла не было. А гном, увидев рядом женщин, возможно, и прекратит свои затейливые речи. Пони обогнули строительные леса, и взору путниц открылась группа людей, которые изо всех сил пытались поставить вертикально сильно наклонившийся большой колокол. Весу в нём было прилично, люди пыхтели, кряхтели и упирались изо всех сил. На телеге, с которой, по-видимому, и свалился колокол, широко расставив ноги в окованных железом сапогах, стоял гном с буйной чёрной с проседью шевелюрой, которую едва сдерживал потёртый кожаный ремешок. Криво обрезанная, а, может, и обожжённая борода его топорщилась, яркие карие глаза метали молнии, а из-под закреплённых серебряными заколками усов вылетали всё новые затейливые фразы. Мужики морщились, но молчали. — Нарин, эй, Нарин! — крикнула с улыбкой пожилая гномка. — От того, что ты их ругаешь, они быстрее работать не будут. У них мысли не о колоколе, а о том, как воплотить в реальности твои предположения и какие существа получатся в итоге. Гном обернулся, увидел женщин и, широко улыбнувшись, крикнул. — Бьядмюнья! Хорошо, что ты приехала. Загляни вечерком ко мне в лабораторию, у меня есть пара идей, которые мне хотелось бы с тобой обговорить. Вот так: ни здрасте, ни пожалте. Как будто виделись последний раз не полвека назад, а нынче утром. Нарин был гений, и поэтому он был невыносим. Гордый, прекрасно осознающий свою ценность, он ни перед одним королём не гнул мощную шею. Многие властители гномьих поселений пытались заполучить его к себе, но, коренной эреборец, он оставался верен потомкам Трора, хотя и был постоянно в немилости у них. Заставить его что-то сделать было невозможно, дисциплину он признавал только в отношении своих подчинённых, ученики у него не задерживались, через пару дней, много — неделю вылетая с характеристикой «природный идиот», а пожелания и задания королей он выполнял, только если они были интересны ему самому. Король Трайн его несколько раз изгонял из своего поселения, а потом звал обратно. Король Торин старался поменьше встречаться с ним лично, но следил, чтобы у Нарина всегда было необходимое ему сырьё и инструменты, иногда закупая их за тридевять земель. Сам строптивый гном частенько покидал Синие горы, путешествовал по всему Средиземью, поговаривают, даже у эльфов его видели, но это, скорее всего, клевета. Он неизменно возвращался в Чертоги Торина, полный новых умений и идей. Именно Нарин придумал тот прибор, что позволял рассматривать предмет при увеличении в сотни раз, а линзы для него отливала Бьядмюнья. Тогда и завязалась их дружба, насколько Нарин вообще был способен к этому чувству. Гномка тронула пони, и караван двинулся дальше. Она рассеянно улыбалась, думая о своем друге, таком же одиноком, как она сама, женатом на своих идеях, на металле и чертежах. Хотя поговаривали, что по Гондору и Эрегиону бегают несколько полукровок, слишком низкорослых для людей и высоких для гномов, вихрастых, кареглазых и задиристых, но, скорее всего, и это лишь домыслы завистников. На некотором отдалении от ратуши развернулось большое строительство. Насколько Бьядмюнья понимала в архитектуре людей, это должен быть королевский дворец. Уже были возведены стены и над ближайшим к дороге крылом мастерили двускатную крышу. И здесь трудились вместе люди и гномы. Мерин Рагны приотстал, и Бьядмюнья, оглянувшись, увидела, что девушка, открыв рот, смотрит на кровельщиков, балансирующих на высоте сорока футов. Один из них, человек, сидит, вцепившись в балку конька, а второй, судя по невысокой кряжистой фигуре, гном, легко, только, что не пританцовывая, идёт по ней с противоположного конца. Бьядмюнья прищурилась, потом, не доверяя глазам, приподняла очки, глядя через нижнюю, круче изогнутую часть линз. Тонкая для зрелого гнома талия, стройные ноги, широкие покатые плечи, каштановые прямые пряди, летящие по ветру, и вместо бороды тёмная щетина. Кили! Неугомонному королю мало своих забот, он решил подработать кровельщиком у Барда. Но до чего же хорош, паршивец! Солнце играет на загорелой медового цвета коже, руки расставлены для баланса в стороны, в одной зажат маленький сверкающий сталью топорик, в другой — молоток и что-то ещё, наверное, мешочек с гвоздями. Ноги переступают легко, порывы ветра не могут покачнуть крепкую фигуру, только запутывают и вновь расчесывают тёмные волосы, небрежно стянутые на затылке заколкой. Человек что-то сказал, Кили в ответ рассмеялся, сел напротив, свесив ноги по сторонам балки, сунул топорик за пояс и ударил молотком по доске, которую держал его партнёр. Солнце старательно оглаживало лучами перекатывающиеся под кожей мускулы, ветер попытался отклеить завернувшуюся вперед прядь и забросить её за спину, к остальным, но она запуталась в тёмных курчавых волосках на груди. — Не пялься, — Бьядмюнья наклонилась к племяннице. — Не приведи Махал, почувствует твой взгляд, обернётся не вовремя и свалится. Рагна вздрогнула и опустила глаза. Так, в молчании, и доехали до Главных ворот. А там их уже встречал Балин. Караван втянулся под прохладные своды Горы, гномы облегчённо вздохнули, пони фыркали и тянулись к распрягающим их рукам, предвкушая отдых и вкусный овёс на ужин. Юная гномка чувствовала странное волнение, застёгивая на талии золотой пояс и закалывая волосы гребнями с топазами в тон к нему. Почему-то раньше, когда Кили приезжал к ним, она ничего подобного не ощущала. Ей было приятно смотреть на непривычно голое лицо, встречаться взглядом с ласковыми глазами, которые умели менять цвет от тёмно-карего до светлого коричнево-зелёного, заставлять улыбаться красиво вылепленные губы. С Кили можно было болтать обо всём на свете, его не смущали рассказы об особенностях разных минералов в отражении и пропускании света, он с удовольствием слушал, как правильно шлифовать линзы и под каким углом располагать окна, чтобы помещение освещалось ровным рассеянным светом. Он не боялся показаться глупым и спрашивал её, если что-то было непонятно, и девушка с удовольствием объясняла. Ей тоже было о чем расспросить Кили, но почему-то за неделю так и не хватило времени. И Рагна стремилась в Эребор, чтобы её жених, а не с трудом связывающий слова Двалин рассказал об их легендарном походе. Но теперь… Она с ужасом думала, что глядя на шнуровку на рубашке короля, будет мысленно распускать её, чтобы ещё раз увидеть, как перекатываются под загорелой кожей мышцы. Что придётся держать руки в замке за спиной, чтобы не отвести ото лба мягкую каштановую чёлку. Принцесса поняла, что болтать, как прежде, у неё уже не получится, и вряд ли она сумеет вникнуть в рассказ, даже если Кили будет в лицах представлять перед ней битву в городе гоблинов. — Собралась, племянница? — мягкий голос вывел гномку из задумчивости. — Тётя, я боюсь, — перед Бьядмюньей притворяться бесполезно, она мигом разгадает, что на уме у её юной родственницы. — Чего ты боишься, глупая? Здесь не орки живут, а свои же гномы. Да ты и знаешь многих из них: Кили, братьев Фундинулов. И остальные не обидят невесту короля! — Тётушка, а у тебя бывало так, что ты видишь человека, и сразу становится так горячо внутри. И хочется прикоснуться к нему, и… поцеловать? Бьядмюнья внимательно взглянула в испуганные серые глаза. Рановато в её племяннице просыпается женственность. Ей бы хоть с десяток лет пожить без любви, ума поднабраться. Да и Кили сейчас не до молодой жены будет — ему дом свой из руин поднимать, отношения с соседями налаживать. Если их сейчас свести — не будет счастья ни ему, ни, самое главное, Рагне. Так, может, научить девочку тому, что умела пожилая родственница лучше всего, — прятать чувства даже от самой себя. Но не обернётся ли эта наука против её племянницы, не охладит ли горячее сердце, не сделает ли похожей на неё, Бьядмюнью? Впрочем, один приём ей пригодится точно. — А ты отвлекись от этого. Представь, что перед тобой горка линз из стекла, кварца и горного хрусталя. И начинай сортировать их: кварцевые налево, хрустальные направо, стеклянные перед собой. Разговаривай, а сама линзы раскладывай. Только не увлекайся, как успокоишься, картинку сразу сотри и на собеседника погляди. — И снова линзы сортировать? — Рагна непривычно грустно усмехнулась. — А это уж как повезёт, — в свою очередь улыбнулась Бьядмюнья. Если бы у девочки были подруги её возраста, ей было бы легче. Но принцесса в детстве была очень неуклюжа, и подружки над ней смеялись. Чтобы девочка не выросла замкнутой и злой, тётка взяла её в ученицы. Оказалось, что неуклюжесть её от избытка энергии и любопытства. Не раз у пожилой гномки опускались руки над очередным погромом, устроенным сверхактивной племянницей, но искреннее раскаянье и слёзы в широко распахнутых глазах смиряли гнев. Так и получилось, что единственным близким Рагне гномом, заменившим и мать, и подругу, оказалась пожилая тётка. Праздничный ужин по случаю прибытия невесты короля тёк мирно и спокойно. Балин и незнакомый гном с уложенной волосок к волоску замысловатой причёской наперебой угощали Бьядмюнью, при этом незнакомый так искусно расхваливал кушанья, что поневоле завладевал вниманием гномки, и вечно взлохмаченный Балин сердито сопел. Рагна поминутно считала линзы, но в перерывах успевала отвечать на вопросы своего жениха и даже ковыряться в тарелке. Бьядмюнья прислушалась, о чем говорит её племяннице Кили. — …на самом деле, Балин был прав, конечно. Я, когда мне ветер мозги прочистил, и сам понял, что негоже эсгаротцам пошлину снижать. У них в озере дракон гниёт. Кто знает, может, та рыба, что они нам продают, сама кверху пузом всплыла, трупным ядом отравившись. Ох, прости, ты же ешь, а я… Эта рыба не из Долгого озера, её дейловцы в Быстротечной ловят, возле Горы. Рагна подняла взгляд на Кили и почти спокойно улыбнулась ему. Молодец, девочка, хорошо держится. Как колотится сейчас ей сердечко, знает только она сама, а внешне — настоящая принцесса. У дальнего конца стола скрежетнул отодвигаемый стул. Нарин наелся и не посчитал нужным придерживаться приличий и терять время за столом. Бьядмюнья извинилась перед соседями, улыбнулась королю и кинулась следом. Гениальный друг не нашёл времени, чтобы объяснить ей, как разыскать свою лабораторию, а плутать в переходах незнакомого Чертога до утра не хотелось. Поговорить же с Нарином было необходимо — эти беседы всегда приносили большую выгоду обоим королевствам. Ужин закончился нескоро, но Рагне не пришлось дожидаться его завершения. Кили как-то сам догадался, что его невесте неуютно среди всё более шумного сборища и вызвался проводить в её покои. Они шли широкими гулкими коридорами, и только их шаги и треск факелов на стенах, нарушали тишину. Принцесса по-прежнему ощущала неловкость рядом с молодым гномом, и даже воображаемые линзы помогали слабо. Но всё равно дверь её комнаты оказалась до обидного близко. Лучше бы её поселили в самом дальнем уголке Горы, чтобы можно было ещё долго-долго идти рядом, чувствуя, как мягкий шёлк её платья задевает полуночно-синий рукав его кафтана. Молодые гномы остановились возле резных дверей. Достаточно лёгкого нажатия, и тяжёлый камень послушно уйдёт в стену. Но Рагна медлила, а Кили не торопился прощаться. — Знаешь, это глупо, конечно, но я ревную. Гномка удивлённо подняла глаза, встречая горячий тёмный взгляд. — Ревнуешь? Но к кому? — К солнцу, — его палец осторожно провёл по её удивлённо выгнутой брови и мягко прикоснулся к скуле. — Оно столько раз целовало тебя, а я ещё ни разу… Краска прилила к щекам гномки, сделав невидимой россыпь веснушек, действительно, проявившихся под лучами солнца. Если бы Рагна раньше знала, как будет их стесняться, она бы замотала лицо платком ещё в Холме и до самой Горы бы не разматывала. Рука Кили скользнула дальше, пропуская между пальцев золотистые завитки растрепавшихся бакенбардов. Внезапно Рагна почувствовала на своих губах чужие губы, тёплые, мягкие. Поцелуй оказался очень коротким, но пробудил в юной принцессе столько незнакомых ощущений, что ей захотелось немедленно исчезнуть, спрятаться, чтобы отдышаться и разобраться в них. Пробормотав что-то вроде «споконочи», она надавила на ручку двери и юркнула в образовавшуюся щель. И уже в прохладной комнате, освещаемой только одной свечой, прижалась к двери спиной и осторожно прикоснулась кончиками пальцев к губам. Мысли кружились в голове двумя слоями, не смешиваясь, как масло в воде. «Как, оказывается, приятно, когда тебя целует такой красивый гном, как Кили». «Вот дура, куда рванула-то? Он же теперь подумает, что противен тебе, и, чего доброго, разлюбит». «А как от него здорово пахнет — кожей, мылом, табачным дымом и этим красным вином, которое так и не удалось попробовать, потому что тётя не разрешила». «Ох, что-то скажет тётушка? Правильно я поступила, сбежав от жениха? Или Бьядмюнья рассердится, что Кили в третью встречу уже позволяет себе такие вольности? И что же теперь делать-то?» А в коридоре молодой король стоял, глядя на захлопнувшуюся дверь. Мягкие шаги оторвали его от грустных мыслей. — Балин, что делать, если девушка, которую ты поцеловал, убегает от тебя, как от гоблина? — Это зависит от тебя, мой юный узбад. Нужна ли тебе эта девушка? Если нужна, ты будешь пытаться стать для неё самым лучшим, самым умным и самым сильным. — А если я ей не нужен? — Что ж, в любом случае стоит попытаться.