you'd better

Garden City Movement – Lir

Чангюн просыпается около полудня и всё ещё хочет спать. Вообще-то он бы лёг вовремя – ха-ха, смешно, ну конечно, вовремя бы он лёг – если бы не суперважная «дискуссия» с суперважным «индивидуумом», который всё никак не соглашался на скидку. Чангюна хлебом не корми, лишь дай с кем-нибудь посраться, кхм, точнее, подискутировать, но он даже не ожидал, что столь желанная победа в ночной словесной перепалке настолько подкосит его, что миссия встать с кровати будет не просто невыполнима, как в будние дни, а чрезвычайно невыполнима. Чангюн кряхтит, словно ему не двадцать с лишним, а целых сто, и переворачивается в постели, вытягивая из-под себя неловкими, сонными движениями простыню, и щурится от солнечного света. На тумбочке всё ещё трезвонит разбудивший его телефон, а Чангюн медленно перекатывается с одной стороны кровати на вторую, чтобы наконец-то сбросить с себя остатки застывшего полудрёма и поднять трубку. — Чангюн-а! Только не говори, что ты проспал! – громкое в трубке; Чангюну бы удивиться такому неожиданно громкому и шумному голосу, владелец которого обычно достаточно тихий… и нет, вряд ли он на самом деле такой уж неконфликтный, но настолько сильно хочется его таким назвать. — Ну. Я проспал, – припечатывает Чангюн тоном, мол, ну что ты поделаешь, как жаль, а я всё ещё не выспался. И вообще-то удерживать улыбку ему очень сложно, потому что в трубке вместе с помехами слышится отчётливый вздох раздражения; и, господи, только от неразборчивого бормотания, которое звучит в тоне примерно таком же, как и банальная фраза: «Ох, ну что же теперь делать?», Чангюн хочет забыть, что постель держит его в своих объятиях очень даже крепко, а он очень даже помят после бурной ночи с ноутбуком в обнимку. Он бы действительно забил на это всё, напялил бы первые попавшиеся вещи и сломя голову помчался на место их встречи, но вместо этого тянет задумчивое «ммм» и только после секундной заминки говорит: — Ты ведь помнишь, где я живу? В трубке в ответ звучит продолжительный шорох, а потом и невразумительное бормотание, пока не слышится на удивление чёткое и даже какое-то категоричное: — Да. — Тогда я тебя жду. — Через двадцать минут буду. — Окей, – всё также лаконично, а потом наспех добавленное: – Только давай ты попоз… – так и зависает между телефонных линий несказанным, перебитым прощальными гудками. Идея пригласить Кихёна, когда всё ещё лежишь в постели в одних боксерах и даже не принял душ, на наконец-то проснувшуюся голову начинает казаться не совсем удачной, когда только десять минут уходит на уборку беспорядка в комнате. Решение оказалось очень простым – всего-то запихнуть большинство вещей в шкафы, но где-то около пяти минут из этого времени Чангюну пришлось потратить на то, чтобы элементарно оторвать свою пятую точку от кровати. Оставшиеся до прихода Кихёна десять минут Чангюн провёл в душе, что вообще-то для него было ещё немного непривычным после душа в двадцать-тридцать минут – только расслабишься под тёплой водичкой и сразу вылезать, ну нет уж. Хён, кстати, оказался жуть каким пунктуальным – вот зараза, – благо, Чангюн оказался совсем немного предусмотрительнее, поэтому двери уже были открыты, и ему оставалось только крикнуть в щёлку дверей достаточно громко, чтобы быть услышанным: — Входите, открыто! Чангюну достаточно лишь увидеть рыжевато-морковную макушку в проёме, чтобы обратно захлопнуть двери и пойти смывать с себя мыльную пену, потому что Кихён, чёрт его дери, перебил его слишком вовремя и на самом интересном месте. Когда, завернувшись в банный халат, Чангюн вышел из кухни и прошлёпал босыми ногами в гостиную, откуда доносился едва различимый шум, то застал Кихёна как раз в процессе разглядывания – классика жанра – фотографий в рамочках на каминной полке. — Я так и думал, что ты меня нормально не встретишь, – вместо приветствия говорит Кихён с лёгкой улыбкой на лице, когда наконец-то замечает Чангюна. Впрочем, даже такая фраза с его уст не звучит упрёком. Чангюн прекрасно знает, на какую фотографию Кихён сейчас смотрел, но вообще-то не хочет выслушивать, каким милым когда-то был. — Ты такой лапочка здесь… Чангюн вообще-то хочет возмутиться или возразить, но с языка слетает совершенно другое: — Мне там три года. — …не то, что сейчас, – завершает Кихён и поглядывает на Чангюна всё с той же улыбкой, но уже с хитрым лисьим прищуром. Тот не отвечает, потому что сосредоточиться на чужих словах с кувыркающимся в грудной клетке сердцем вообще-то сложно. — Никогда, кстати, не видел этих фото. По крайней мере, когда был здесь в последний раз. Чангюн вообще-то прекрасно знает, что Кихён наблюдательный, но иногда это даже как-то настораживает. — Да это просто мама привезла, чтобы не выбрасывать. — Да, хорошо, что не выбросила, – понятливо кивает головой Кихён и снова смотрит на фото, прежде чем глазами вернуться к Чангюну и поспешно добавить: – Если тебе нужно переодеться, а я мешаю, то… — Нет, забудь. Если тебя смущает мой внешний вид, то я, конечно, могу и переодеться… — Мне и так нормально, – пожимает плечами Кихён, но Чангюн успевает словить его взгляд, и рассматривает он явно не халат. Чангюн, впрочем, ничего не говорит, лишь тянет Кихёна на кухню, потому что всё ещё не завтракал. — К чему вообще была эта горячка с утра? – непонимающе хмурит брови Чангюн, и поднос с его рук медленно приземляется на стекло журнального столика в гостиной – на кухне для них двоих места как-то слишком мало, а на Чангюн-и только халат, так что лучше им не рисковать. Кихён в это время стаскивает с дивана подушку, садится с ней прямо на пол и тянется к телевизионному пульту. Чангюн ничему не противится, лишь садится на полу рядом и позволяет их беседе плавно течь под шум очередной телепрограммы. — Да так, – машет Кихён рукой, мол, неважно, забудь; Чангюн кивает, делая вид, что понял – на самом деле, не очень, – и откусывает кусочек от своего хлебца. – Ты лучше объясни мне, что у тебя на голове? – Кихён наклоняется ближе и перебирает всё ещё влажные чужие пряди. — Волосы? — Попытайся ещё раз, – с тем же лисьим прищуром и каким-то странным взглядом терпеливого взрослого, который наблюдает, как ребёнок совершает одну и ту же ошибку раз за разом. — Мокрые волосы? — Оба ответа неправильные. Неуложенные волосы. У тебя на голове неуложенные волосы. — Ага, а ещё на моей голове как бы есть одно помятое лицо, если ты не заметил. — Где у тебя есть фен и всё остальное? – совершенно не обращая внимания на выпады Чангюна. — В ванной, – вместо того, чтобы парировать ещё раз, выдаёт он почти незамедлительно. Чангюн успевает допить свой кофе, когда Кихён появляется в комнате с закатанными рукавами рубашки и без куртки – оставил, вероятно, в коридоре, чтобы не мешалась. И это на самом деле забавляет немного – уж слишком Кихён ведёт себя по-домашнему, как будто всегда у Чангюна только и жил. Но он вообще-то не против, потому что подсознательно (и частично сознательно тоже) хочет, чтобы они жили вместе. — Ещё бы зеркало, чтобы удобнее. А то в ванной слишком темно. Есть где-то? Чангюн почти сразу же хочет на автомате ляпнуть: «Да есть там одно в шкафу»; но вообще-то этот ответ неправильный. Если он даже это скажет, то если шкаф откроют, все его любовно спрятанные вещи оттуда в тот же миг повыпадают, что как бы в его планы не вписывается вообще. Поэтому он поступает немного умнее и ворует зеркало с ванной, а в гостиной снимает одну из маленьких картин, которые используют а-ля не то, чтобы красиво, но дыру в стене от кривых рук чем-то нужно спрятать, и на свободный гвоздик вешает зеркало. — Так сойдёт? Кихён хмыкает то ли удивлённо, то ли удовлетворённо, но в ответ всё же кивает головой, так что Чангюн очень даже доволен первой удавшейся идее за всё утро. Чужой чай, кстати, так и остаётся нетронутым – Кихён обещает, что выпьет его позже, но у Чангюна вообще-то желание сделать новый – разве не приятнее пить чай, когда он ещё тёплый? Впрочем, кое-кому здесь явно было наплевать на то, что где-то в районе протянутой руки его ждёт Цейлон в чайной чашке. Кихён с упоением принимается за волосы Чангюна и лишь изредка касается его шеи холодными пальцами, чтобы наклонить или поднять голову – так удобнее. От этих прикосновений у младшего всё внутри переворачивается к чертям. — У тебя такие хорошие волосы, – тянет Кихён, когда наконец-то берётся за фен. — А у тебя – руки, – незамедлительно приходит ответ, но Чангюн видит какую-то улыбку – она кажется ему недобрым знаком, – так что быстро поправляется. – Я имел в виду, талантливые. Талантливые руки. – Кихён не отвечает, а он держит лишь маленькую паузу, чтобы сказать: – В тебе погибает хороший стилист. Улыбка смазывается с чужого лица медленно, но необратимо; Кихён всё ещё молчит, и Чангюну кажется, что он явно сказал что-то не то. — Что такое? — Быть стилистом – моя мечта с детства, – неожиданно тихо произносит старший. Чангюну глаза на лоб лезут, потому что о таком он слышит впервые. — Серьёзно? – чуть сбавляя тон. — Серьёзно, – кивает Кихён и смотрит Чангюну просто в глаза через зеркало. – Я думал, что смогу заниматься этим, когда стану взрослым. Ах, я серьёзно так считал, это забавно. Как бы, мне кажется, все через это проходят. Не всегда то, что планируется, осуществляется. Ну, окей, подумаешь, я всего лишь обычный кассир в магазине, но когда-то я всё ещё верил в свою мечту. Ну, по крайней мере, у меня пока что есть возможность заниматься любимым делом, – он прячет уголки своих губ в щеках, пытаясь сделать из этого какую-то улыбку, но получается лишь обыкновенная гримаса, мол, да, ясно, только в чуть более позитивном ключе, и поправляет прядку чужих волос, внимательно наблюдая в зеркале. Чангюн подобным диалогом всё-таки остаётся немного озадачен, потому что Кихён никогда не говорил с ним так, откровенно и простодушно, никогда не говорил о том, кем хотел бы быть в детстве, никогда не говорил, что вообще-то переход из юношества во взрослую жизнь очень сложный; вообще любые разбитые мечты – всегда сложно. Он сам никогда не был прям-таки недоволен своей жизнью – да, возможно, она сложилась не так, как он планировал, возможно, она не настолько удачная и успешная, как у некоторых индивидуумов из списка Forbes, но она всё же не так плоха, как может казаться на самом деле. Чангюна она очень даже устраивала, но вот на Кихёна смотреть было больно. Потому что любые разбитые мечты – всегда-всегда сложно, а сложность часто идёт под руку с болью. Кихён заканчивает через десять минут – достаточно быстро, как для непослушных волос Чангюна, – и довольно улыбается в зеркало, пытаясь изобразить, что произошедшего разговора как будто бы и не было. Вообще-то напряжение витает в воздухе до сих пор, и вряд ли им двоим это нравится, но поделать уже ничего нельзя. Кихён с улыбкой поправляет чужие тёмные волосы и тщательно их лакирует; как бы не пытался скрыть, он всё-таки получает от этого процесса неимоверное удовольствие, и улыбка как-то сама собой расплывается на его лице. — Я спешил, потому что хотел немного провести с тобой время. Всё-таки, ты у меня единственный близкий друг. Так что прости, что разозлился с самого утра. Мне просто было немного… обидно. Вечером всё равно буду занят, хоть сейчас смогу просто получить удовольствие. Чем раньше мы бы встретились, тем больше могли бы провести времени вместе. — Кихён? — Да? — У меня плохие новости, потому что ты не можешь быть занятым этим вечером. Кихён смотрит непонимающе, приподнимает в немом вопросе бровь, пока Чангюн поправляет спадающий халат и тянется к листикам, которые лежат на столе возле принтера. Недоумение медленно заменяется ярким немым изумлением и – младший не совсем уверен – неким восторгом. — Это же… — Да, твои любимые исполнители. Ты когда-то сказал, что очень жалеешь, что не можешь на них попасть, ну… Ты помнишь… говорил, что у тебя денег не хватит. Забудь о деньгах, считай это моим тебе сюрпризом. В конце концов, мне и самому давно уже стоит развеяться. — Но они же столько стоят, – возмущается Кихён и в растерянности смотрит на парочку распечатанных электронных билетов на белых листах перед собой. Наверное, хочет уже отнекиваться, но Чангюн мотает головой: — Мне всё равно, что скажет твой начальник. Звони ему прямо сейчас же и говори, что тебе срочно нужен выходной. Если не пойдёшь, я обижусь. Эта фраза Кихёна постоянно ломает, Чангюн знает это слишком хорошо, чтобы задумываться о том, стоит ли говорить её вообще. Старший улыбается как-то довольно и слишком уж шёлково, но набирает номер начальника и уходит проводить с ним переговоры в спальню Чангюна. Тот же продолжает сидеть на диване и лишь поджимает под себя довольно ноги, кутается всё в тот же банный халат и думает о том, что ему бы хотелось, чтобы вот так было всегда. Чтобы они всегда пили чай только на полу в гостиной, а Кихён говорил по телефону, по привычке удалившись в какую-то другую комнату. Его голос даже в собственном эхе звучит настолько притягательно красиво, что Чангюну не хочется ничего, кроме как слушать этот голос в разнообразных вариациях, и то, что старший сейчас вообще-то находится в спальне, это та ещё ирония. Улыбка так и не сходит с его губ, так и пляшет на них разнообразными оттенками и красками, даже когда они уже на своих сидениях, лишь купаются в тепле уходящего августа и солнца, что уже начинает садиться намного раньше. На сцене начинает играть спокойная музыка, а на город постепенно опускаются сумерки, словно укрывая всех влюблённых от чужих глаз. Чангюн от этого ощущения чувствует себя очень защищённым и лишь подсматривает за Кихёном, который довольно подпевает вокалисту, а потом еле заметно ёжится от лёгкого порыва ветра. — Холодно? – наклоняясь ближе к чужому уху, спрашивает Чангюн. Кихён отрицательно мотает головой, но он не верит, тянется и лишь фалангами касается чужого носа. Холодный. Чангюн лишь встаёт со своего места и, стоя в проходе, лишь одним кивком головы зовёт Кихёна за собой. Тот послушный, даже слишком, идёт сразу за ним. Они осваиваются почти возле самых задних рядов, чтобы спрятаться от чужих глаз – стадион всё-таки огромный, а вот ценителей настоящей музыки собралось немного. Чангюн открывает полы своей кожаной куртки и уже хочет Кихёну что-то сказать – но вот что именно, вылетает у него из головы почти сразу же, – потому что старший, оказывается, понимает без слов. Он просовывает руки под куртку и обнимает младшего за талию, пока тот заботливо прикрывает всё, что может, от всё-таки немного прохладного, как на август, ветра, который почему-то бушует так только в тени. — Надо было одеться потеплее, – смеётся Кихён куда-то в чужое плечо. — Надо было билеты взять на солнечную сторону просто. — Зато тут их видно хорошо. И слышно, – уже немного тише и немного более расслабленно. Чангюн думает о том, что даже если Кихён уснёт здесь, на его плече, он будет совершенно не против. Но он лишь вздыхает с каким-то облегчением – и легче, кстати, становится почему-то Чангюну – и поднимает голову, кажется, даже не осознавая того, что между их лицами расстояние слишком маленькое, чтобы младший мог справиться с собой и своей дурацкой влюблённостью. Руки Кихёна всё ещё на его талии, а он сам так близко, что Чангюну всего-то на пару секунд становится наплевать. Он всего лишь трепетно придерживает Кихёна за подбородок и, еле-еле касаясь, очерчивает кончиками пальцев линию чужой челюсти. Целует. Ему отвечают. Когда они прекращают целоваться, Кихён снова кладёт голову на чужое плечо и еле-еле заметно подрагивает. Он думает, наверное, что это вообще-то нельзя почувствовать, но сильно ошибается. Чангюн всё ещё чувствует на себе руки, сжимающие его талию, и смыкает ладони на чужой спине. Кихён прижимается крепче всем телом, а на сцене звучит ещё одна лирическая песня. Если бы они были наедине, Чангюн бы точно пригласил его на медленный танец. Ему в шею дыханием щекотно, а потом и губами, и зубами по коже. — Спасибо. Чангюн вообще-то мог спросить бы, за что, но он и так прекрасно знает. Им определённо надо бы станцевать как-нибудь вместе. А вот когда, не так уж и важно, ведь в распоряжении у них ещё достаточно много времени, несмотря на утекающее сквозь пальцы и растворяющееся в грейпфрутовом закате лето.