you'd better

Casper Zazz – I See Fire (feat. Sage Mellet) (Ed Sheeran Cover)

Хёнвон утром августа проснулся не от того, что солнце светило слишком ярко даже сквозь прорези жалюзи, а от того, что настолько привычного тепла рядом не было, и это вообще-то создавало некий дискомфорт и даже вызывало тревогу. Когда только просыпаешься, вообще-то тяжело сразу понять, где ты. Иногда Хёнвон настолько путает сон с реальностью, что ему кажется, будто бы Вонхо ушёл, и его больше не вернуть. Или хуже – что его никогда не существовало, а это вообще-то ещё страшнее. Хёнвон напрягается на несколько мгновений, нервничает и судорожно ловит навострёнными ушами, все звуки поочерёдно выуживая из общей какофонии. Через полуоткрытое окно в гостиничный номер залетают отголоски криков рабочих – неподалёку кладут асфальт – шум автомобилей и даже чью-то неразборчивую, но очень эмоциональную и радостную болтовню. Хёнвон пытается чуть лучше сосредоточиться на звуках номера – где-то в коридоре громко хлопнули дверью, в гостиной всё ещё шумит не выключенный со вчерашнего жаркого вечера кондиционер, но внезапно слышится непонятный шорох и звон. Хёнвона отпускает, и он лишь комкает в руках одеяло, расслабленно откинувшись на подушках. Он прикрывает глаза в какой-то слепой надежде подремать, хотя и знает, что солнечные блики, пляшущие на его закрытых веках, заснуть вообще-то не позволят, но всё равно честно пытается. Ему спокойно, и вообще-то все эти годы юношеской драмы стоили того, чтобы проснуться одним августом рядом с человеком, которого любишь, чтобы позволять себе делать всё, что захочется, даже если хочется просто полежать в тишине, закрыв глаза и слушая типичный городской шум — Я знаю, что ты уже проснулся, – слышится негромкое возле уха, но Хёнвон не пугается – он привык за все эти годы – приподнимает голову и улыбается вошедшему Хосоку. — Не холодно спать было? – кивает он на чужой обнажённый торс. Будь Хёнвон помладше немного, то застеснялся бы точно, но вообще-то они вместе слишком многое проходили, чтобы стесняться подобных мелочей, так что улыбается, даже смеётся, и мотает головой. — Нет, мне нормально. А тебе как? – он кивает на Хосока, который до сих пор на себя ни одного клочка одежды не накинул, хотя Хёнвон может прикинуть, что проснулся рано. — Да так, не жалуюсь, – вторит чужому тону и пожимает разочек плечами. Хёнвон понятливо кивает головой и в своей утренней лени снова падает обратно в постель и оборачивается в одеяло. — Холодно всё-таки, – незамедлительно реагирует Хосок. – Может, окно закрыть? — А? Нет, не стоит… Открой лучше, а то помещение остывшее, а там тепло… – невразумительно бормочет Хёнвон, но для Хосока это вообще-то всё достаточно понятное, потому что он открывает всё нараспашку едва ли, а потом садится на постель. — Выспался хоть? – спрашивает он всё так же негромко, убирая пряди от чужого лица. – Завтракать будешь? — Ага… – бормочет Хёнвон и снова сонно ворочается в постели, как будто бы пытаясь найти свой сон снова. Ну или наконец-то растерять его к чертям. — Я там заказал нам завтрак. Хёнвон и не сомневался. — Так что просыпайся, солнце, иначе всё теплое проспишь. — Кое-что тёплое не просплю точно, – сдавленно смеётся Хёнвон и тянется за Хосоком. Обхватывает его за талию, прислоняется лицом к широкой спине, всё так же не открывая глаз и довольно улыбаясь. Тот в ответ лишь молча треплет по волосам, а его взгляд излучает улыбку. Хосок покидает комнату минутой позже, и Хёнвону снова становится слишком уж одиноко без его тепла, поэтому тот садится на кровати, всё ещё крепко завёрнут в объятия одеяла, и сонно трёт заспанные глаза. Пододвигается к краю кровати и мягко ступает на пол босыми ногами, покидает тепло, чтобы в ту же минуту найти растянутую домашнюю футболку – Хёнвон вообще-то мог бы не брать её с собой в далёкое путешествие, но всё же – и оборачивает одеяло вокруг талии, потому что искать с утра штаны как-то слишком лениво. Хёнвон подсматривает за чужой вознёй и видит рис с овощами на двух тарелках, выглядит всё до безумия вкусно и тепло, так что он садится ближе к Хосоку на диван – сидеть на полу сейчас слишком холодно. — Приятного аппетита. — Тебе тоже, – в ответ с улыбкой. На некоторое время в гостиной повисает тишина. Для этих двоих она давно перестала казаться некомфортной. В ней было что-то родное – как будто наслаждаться тишиной дома, лёжа после забитых работой деньков на кровати – и домашнее. Последнее ощущение грело душу больше всего. После бесчисленных разъездов Хёнвон уже почти успел забыть о типичном понятии дома, но приобрёл другое, более важное – Хосок был его домом, покровительством и защитой. — Шону сказал, что здесь очень высокие цены, – наконец-то нарушил тишину Хосок. — Да? С чего бы это? — За аренду очень сильно загибают, и за билеты просят нехилую наценку. — А в целом-то? — Большую половину зала раскупили. Нам остаётся лишь надеяться, чтобы на концерт попали все, кто хочет, но… С ценой там реально перебор. Шону пытается их выкупить и перепродать по дешёвке, но это ведь последний день, так что даже не знаю… — Мы гости, что вообще-то грустно, потому что мы даже не можем ничего сделать с подобным, – тяжело вздыхает Хёнвон и ёрзает в тепле одеяла. Он думает: и правда, последний день. Не только для того, чтобы распродать билеты, но и вообще последний день их первого совместного тура. Последний день, когда он разъезжает по чужим городам, а картинка в голове размывается потихоньку, но в памяти отпечатываются новые воспоминания. Последний день, когда он ночует в гостинице. И последний день перед тем, как он упадёт дома в по-домашнему пахнущую постель. Он будет скучать по всему этому. Честно будет. — Вот ещё кимчи есть. — Да, спасибо. — Ты выглядишь каким-то расстроенным. И Хосок вообще-то редко ошибается. — Просто не могу пока что поверить во всё это. И да, мне грустно. Знаешь, когда пару лет назад ты был обычным забитым студентом, а сейчас… Большая половина билетов проданы. Просто… как, Хо? Как можно верить во что-то подобное? — Грустишь-то из-за чего? – Хосок улыбается и тянется, чтобы успокаивающе погладить Хёнвона по коленям. — Люди уделяют время нашему творчеству, и это так… – он запинается, потому что не знает правильного слова, чтобы описать всю гамму испытываемых чувств. — Я знаю, как. Хосок всегда знает. Хёнвон вспоминает происходящее в их гостиничном номере всего лишь пару часов назад и не узнаёт Хосока – всего лишь утром заботливый такой, тёплый и домашний, сейчас вообще-то колючий и холодный. Разорванный. Разбитый. Их в гримёрке только двое, они как будто бы одни во всём мире, хотя в соседних комнатушках много стаффа. Хосок сидит напротив зеркала, подперев голову рукой, Хёнвон расположился чуть сзади, но вообще бурю чужих эмоций он чувствует кожей – невозможно находиться в центре бушующего, извивающегося урагана так, чтобы тебя не задело. Хёнвону хочется спросить всё ли в порядке, но за столько лет, проведённых вместе, он и сам может ответить на этот вопрос, предсказывая, что будет дальше: Хосок скажет, что всё нормально, когда не будет на самом деле так считать. — Ты в порядке? – срывается предательски. — Да, – а кончик носа краснеет – выдаёт владельца с головой. – Тебе не стоит так переживать. У Хёнвона на секундочку сбивается дыхание – не то ли от возмущения, не то ли от изумления, не то ли от любви, которая ему только что внутренности выпотрошила. — Почему ты переживаешь за меня больше, чем за себя? Хосок смотрит в чужое отражение в зеркале и даже в приглушённом свете в его глазах можно разглядеть слёзы. Он не говорит ничего, но и одного взгляда Хёнвону достаточно, чтобы прочувствовать всем своим телом, душой и сердцем то, что чувствует он – разрастающуюся черноту, невыносимую боль. Это впечатывается куда-то под рёбра ожогом, и возникает лишь одно желание – забрать эту боль от него скорее, лишь бы он улыбнулся тепло ещё раз, лишь бы больше не ронял слёзы на рубашку. — Представляешь… Она умерла. Я так и не успел попрощаться с ней, – поджав губы, говорит наконец-то Хосок. Хёнвон поднимается со своего сидения и подходит ближе, кладёт руки на плечи, приседая на корточки, обнимает, выглядывая из-за его плеча в зеркало, встречаясь с чужим взглядом: — Она в лучших мирах. Не жалей. Не убивайся. Ты исполнил свою мечту, думаю, она счастлива иметь такого внука, как ты. — Была, – Хосок склоняет голову, и влажная дорожка стекает свободно, скапывая с кончика носа. — Нет, просто счастлива. Они больше ничего не говорят, и тишина нарушается лишь шорохом ткани – Хёнвон гладит Хосока по плечам, чувствуя, как спадает в чужом теле дрожь. Хосок долго ещё собирается с мыслями и силами, прежде чем выйти на сцену; по нему видно, как нервничает, кусает губы, когда визажист поправляет ему макияж, но всё же выходит на сцену, широко улыбаясь. Он пытается расслабиться и отдаться. Хёнвон это ценит, потому что Хосок почти всегда для других, почти никогда для себя. И это его губит. В воздух взлетает мелодия, в аудитории – крики тех, кто узнал песню и готов подпевать. Хёнвон закрывает глаза на крохотное мгновение – ему и этого будет с головой достаточно, – а когда их открывает, поглядывает на Хосока. Тот смотрит в ответ. И они оба знают, как примерно выглядит самое интимное признание в любви. В их мыслях они крепко держатся за руки, хотя стоят в нескольких метрах дистанции, прежде чем окунуться в мелодию и поплыть, даже если не умеешь плавать, а в лёгких кончается кислород. Они вместе отдают себя полностью, плывут по течению, рассыпаются в пыль, летят, подхваченные ветром и прохладой августа, сжигают сами себя, превращаясь в пепел. Делают вдох, ловят телом океанский бриз, вдыхают соль, чувствуют её на языке вместе с горечью. В этом течении ощущение времени растворяется, и совершенно незаметно день превращается в сумерки, а сумерки – в ещё совсем незаметный вечер, ночь с отблесками размазанного солнца на небе, с сияющей как будто бы совсем незаметно луной. Небо заполняется густым сиреневым, а на сцене фонари начинают светить чуть ярче. Играет очередная душевно-лирическая песня, и Хосок просит лишь выше поднять свои фонарики. Зрители поднимают в воздух свои телефоны и зажигалки – они сияют ярче едва заметных слёзинок-звёзд в глазах, и Хёнвон всего лишь на долю секунды выпадает из реальности. Он знает, что это написанная им песня. Это ведь он в своё время посвятил её Хосоку и подарил полностью от первого слова до самого последнего. Для его вокала это было тем самым идеалом. Он подарок принял, но всегда просил, чтобы Хёнвон подпевал ему, чтобы ему было не так одиноко. Но сейчас это совсем не то. Путь принятия Хосок должен пройти сам, как бы больно ему не было; и эту песню ему тоже лучше спеть одному. Так что Хёнвон молчит, наслаждается чужим исполнением и поднимает руку, машет ею в такт качающимся в море людей бликам, словно кораблям. Они оба тонут, но им вообще-то наплевать – так тому и быть, главное, чтобы вместе. Здесь, думает Хёнвон, именно здесь финальная нота, именно здесь заканчивается песня. Хосок закрывает глаза, и последнюю фразу они поют вместе, сплетаясь голосами, потому что вообще-то всегда хочется быть рядом и не отпускать, ловить, когда падение неизбежно, помогать идти дальше, не сгибаться под грузом ран. Взамен ему ничего и не надо, лишь чтобы Хосок всегда смотрел на него так – с благодарностью во взгляде и изогнутыми в призрачной улыбке уголками губ. Как смотрит на него сейчас. — Сегодня я хочу посвятить это одному очень важному человеку, – когда зал наконец-то затихают. – К сожалению, этот человек больше не сможет меня услышать, – Хёнвон видит, как дёргается чужой кадык; Хосок давит в себе слёзы, но это вообще-то бесполезно. – Я пытаюсь отпустить, ба. Честно. Но это… – голос ломается всё-таки, – сложно. Хёнвон знает всё, что ещё хочет Хосок сказать, но он всё же молчит. Если продолжит говорить, сломается до основания. Так что он просто смеётся. Осколки звоном падают, но в аудитории слышится только сдавленное дыхание в микрофон. — Спасибо, что пришли к нам. Мы очень рады с вами увидеться, – говорит Хёнвон и улыбается тоже, пока свет софитов слепит его. За сценой Хосок выдавливает из себя только: — Нас зовут на бис. — Да, это самое приятное из ощущений. Иногда мне кажется, что только ради этого волнительного момента стоит делать концерты. А ещё… Солнце моё, я не знал, что ты такой нытик, – шутя, он похлопывает по чужому плечу, обтянутому тканью сценического пиджака. – Но ты знаешь… Я не жалуюсь. Они пересматриваются в последний раз, прежде чем снова появиться на сцене. Публика требует продолжения, и грехом будет ей отказывать.